— Она там одна! Иди к ней!
— Сейчас я должен быть здесь, — говорю я ровно, не отпуская его локоть. Чувствую под пальцами тонкую кость, дрожь, идущую изнутри. Как будто держу не человека, а мумию, что ожилла. — Рядом с вами. Мира попросила…
Он замолкает. Его дыхание — прерывистое, с присвистом. Он больше не рвется вперед. Просто смотрит. Как завороженный. Как обреченный.
Вот калитка со скрипом распахивается. И появляется… она. Тощая, высокая, сутулая.
Серая кожа, обтянувшая острые скулы, короткие седые волосы, торчащие неопрятно.
Лицо — карта прожитых неудач, каждая морщина — глубокий шрам.
Ничего. Ничего от той женщины, которую, наверное, когда-то видел Александр. Ни тени былой привлекательности, того огня, что мог сводить с ума женатых мужчин. Обычная бабка. Измученная, злая, с визгливым голосом, который ветер доносит обрывками:
— ...сейчас зятя позову!
Я смотрю на нее. Потом перевожу взгляд на Александра рядом. На его седую, еще густую, но безжизненную шевелюру, на глубокие складки у рта, на трясущиеся руки, которые он пытается спрятать в карманы.
Этот старик… и та старуха…
Они? Они крутили страстный роман? Теряли голову? Рисковали? Ради этого? Ради того, чтобы сейчас, через десятилетия, стоять по разные стороны дороги — он, разбитый и жалкий, она — орущая и истеричная?
Какая нелепость. Какой ничтожный итог.
Где та страсть? Где тот накал? Где самодовольное упоение грехом?
Выветрилось. Высохло. Осталась только дряблая кожа, седина и горечь.
Возраст не просто отнял силы.
Он содрал с них всю шелуху иллюзий, всю показную браваду, оставив голую, неприглядную суть: два старых, несчастных человека, связанных когда-то грязным поступком, который теперь, в старости, не приносит ничего, кроме стыда или равнодушия.
В груди у меня что-то сжимается. Не осуждение. Не злорадство. Какое-то тягучее, тошнотворное недоумение.
И… жалость.
Глубокая, бесполезная жалость. К ним обоим. К этой женщине, кричащей у калитки.
К Александру, чье дыхание сейчас похоже на предсмертный хрип.
Они заперты заперты в клетке своего прошлого.
Ни повернуть время вспять, ни вырвать страницы. Ничего не исправить. Ничего не изменить.
Их итог — вот он. Этот унылый пригород, этот визг, эта немощь и сожаления.
Александр резко поворачивает ко мне голову. Его взгляд, мутный от влаги цепляется за мое лицо.
— Что? — сипит он. — Что ты так смотришь? Осуждаешь? Жалеешь старого кобеля?
Я не сразу нахожу слова. Ветер бьет в лицо. Где-то далеко гудит грузовик.
