Кто-то уговаривал ее остаться, кто-то хихикал и подмигивал, мол, отлично ты решила нас разыграть… У меня и мыслей о розыгрыше не было. Я сразу поняла, что она это всерьез. «Зачем же, – говорю, – ты хочешь оставить нам в наследство после себя таких дрянных соседей? Подожди немного, не торопись, подыщем нормальных покупателей! От Корниловых будет беда, ты это и сама знаешь лучше меня». Вразумить ее хотела, дура такая.
Тут Марина подбоченилась, усмехнулась мне в лицо. «Агитаторша, а агитаторша! – это она меня, значит, так называла за глаза, а тут решила больше не таиться.
– С чего ты взяла, что я собираюсь тебе жизнь облегчить? Ты хотела власти – на, жри полной ложкой, только не подавись». А какой власти! Машенька, я тут колочусь, чтобы всем было хорошо, одного выслушай, с другим договорись, третьему не дай повздорить с четвертым… Господи, да я ведь Марину не пускала в старосты, потому что в гробу она видала управлять Таволгой, она и не умела ничего, и не хотела, разве я не понимала этого! Из нее только зависть лезла: у кого-то есть, а у меня нету, значит, надо отобрать, присвоить!
Ладно, агитаторшей она меня хлестнула по мордасам, как мокрой тряпкой.
Я замолчала. Опешила, признаться. Столько в ней было ярости, что даже страшно стало. Колыванов за меня заступился. «Зачем ты так, Мариша?» Они вообще-то были в хороших отношениях. Даже когда Марину заносило, он ей все спускал с рук. Он тоже подумал, что увещеванием сможет чего-то добиться. Не понимал, что Марина уже все решила. Начал было говорить спокойно, взвешенно, как привык, но она его прервала на полуслове и выступила с речью.
Ох, что она ему наговорила… – Полина Ильинична схватилась за голову. – Язык не поворачивается повторить! Такая гадость!.. Он совсем с лица спал.
– Я не понимаю, каких гадостей можно наговорить Валентину Борисовичу, – недоуменно сказала Маша.
– Марина – гадюка: куснула и отползла, а яд распространился по телу. «Вы, – говорит, – Валентин Борисович, трус и больше всего боитесь сдохнуть в одиночестве. Грош цена всей вашей доброте! О других вы заботитесь, потому что переживаете: вдруг мы поразъедемся и вам придется куковать в Таволге одному».
Он ей, видно, неосторожно признался в своих страхах. Валентин у нас человек доверчивый. Марина и по супруге его покойной прошлась. «Ищете, – говорит, – дружбы, чтобы за вами ухаживали, когда начнете гнить в постели, а сами от собственной жены нос воротили, брезговали. Ну, теперь расплачивайтесь!»
– Он правда воротил?
– Да кто ж его знает.
