Наши бани, как ты знаешь, имеют очень низкие потолки, а у Томы она вдобавок еще и покосившаяся. Ксения была уверена, что стоит людям оказаться внутри, как здание от сотрясения осядет и похоронит их заживо. Я не раз замечал, что этот страх – быть похороненной заживо – очень буйно в ней цветет. Должно быть, она посмотрела какой-нибудь глупый триллер. Ксении было несколько спокойнее с Полиной, потому что та крепче Тамары, и девочка полагала, что в случае катастрофы она на некоторое время удержит падающую крышу – подобно, так сказать, мраморной кариатиде.
Маша представила Беломестову в образе кариатиды и засмеялась.
– Полина до сих пор не знает, какая героическая участь была ей уготована, – с улыбкой сказал старик. – Беда в том, что об этих страхах Ксения рассказывала нам только тогда, когда они уже были изжиты. После того как переживания уходили в прошлое, она могла вытащить их на поверхность и сама посмеяться над ними. Но пока они были с ней… Ни словечка нельзя было от нее добиться. В этом-то, Мариша, и заключалась сложность.
Они вышли из леса и поднялись на пригорок, с которого близкая Таволга была видна как на ладони. Маша разглядела на дороге Цыгана. Пес валялся в песке, помахивая хвостом.
Она внезапно рассердилась. Какого лешего! К черту эту Якимову, злыдню, издевавшуюся над больной девчонкой! И ведь Ксения отлично запомнила, как Якимова на нее смотрела презрительно! Только девочка нашла происходящему свое собственное объяснение.
Поди прочь, бессердечная баба. Жестокая, злая, грубая.
След из собачьей крови тянется за тобой и твоими гостями. Стекло бить в деревне – это же надо додуматься!
– Валентин Борисович, я не Марина, – твердо сказала она. – Я Маша.
Старик недоумевающе уставился на нее. И вдруг в глазах его мелькнул ужас. Губы дрогнули, рот приоткрылся, словно Колыванов готовился закричать; он отступил на шаг, не сводя с Маши оцепеневшего взгляда.
Теперь перепугалась уже она.
– Господи, Валентин Борисович, что случилось? Это я, Маша! Подруга вашей новой соседки, Тани Муравьевой! Присматриваю за ее курицами, пока она в отъезде!
– М-м-м-маша… – выдавил Колыванов и с силой зажмурился.
Он стоял, похожий на старого ребенка, которому показали оживший кошмар, и зубы его мелко и часто стучали. Маша не сразу поняла, что это за звук, а когда поняла, кинулась к нему и заставила опуститься на траву.
– Прилягте, Валентин Борисович, прилягте… – ласково говорила она, с ужасом наблюдая, как синеют и взбухают жилки на лбу старика.
