– Я вот что думаю… Ты на гребень-то у курицы смотрела?
– Что? – опешила Маша.
– На гребешок, говорю, у курицы твоей, – окрепшим голосом повторил Колыванов. – Смотрела? У них по цвету гребешка можно много понять. Если он голубоватый, тут уж все, пиши пропало. А если светло-розовый, нужно лечить, конечно. У моих бывал туберкулез, должно быть, из-за некачественного корма. Пришлось поставщика менять. Первым делом, помню, бледнел гребешок и сережки. В первый-то раз я четырех несушек потерял. Потом уже был, так сказать, наученный горьким опытом, сразу стал давать антибиотик.
И ничего, выправились!
Маша решила бы, что старик заговаривается, но поверить в это не позволял его ясный спокойный взгляд, из которого исчезли и страх, и то напряженное, мучительное внимание, которое так поразило ее.
Выпустив его руку, она некоторое время сама боролась с желанием лечь в траву и лежать, пока что-нибудь не случится. Например, дождь. Пусть прольет ее насквозь.
– Что-то я совсем распустился, – осуждающе пробормотал Колыванов и сел.
– Мариша, прости, испугал я тебя? Слабость какая-то… Погода, должно быть, меняется.
– Что вы, все в порядке, – соврала Маша. – У вас тут… жучок.
Валентин Борисович проследил за ее пальцем, осторожно смахнул жука с лацкана в ладонь и выпустил в траву. Именно этот бережный жест лучше всего остального убедил Машу, что Колыванов в порядке.
– Сыро тут, – беззастенчиво оболгала она сухую траву. – Пойдемте домой, Валентин Борисович.
Ксения
Ужасно хотелось отправиться на прогулку с тетей Машей! Но Ксения не пошла.
А все почему? Наклевывалось кое-что интересное.
Ночью бабка спала плохо: ворочалась, требовала у кого-то отчета, спрашивала, все ли сделали правильно. Под утро уснула, встала такая, словно ее переехал поезд.
– Не получится у самой, – сокрушенно пробормотала она, сидя на кровати. – Руки не те… надо с Альбертовной.
Она позавтракала, закончила домашние дела и стала собираться.
Ксения обязательно напросилась бы с ней за компанию, если бы речь шла о ком-то другом.
Но Буткова!
Во-первых, у Вики два лица. Одно – с бесцветными узкими глазками, словно следы от ножей в сероватом снегу. Это лицо Вика прячет. Рисует на нем другое и преображается. Она вор: крадет у других собственное обличье. Рот у нее такой, словно она только что облизала красный фломастер. Хотя фломастеры невкусные и облизывать их будет только дурак.
За то время, что Ксения провела в Таволге, она немного приспособилась к тому, что люди могут меняться.
