А поскольку здесь холодная зима, такое ощущение что они застряли в другой вселенной и в другое время с нетрадиционными обычаями.
Протест явно вертится у него на кончике языка, но все же у него хватает инстинкта самосохранения, чтобы медленно опуститься на землю для отжиманий.
— Один. — считаю я, и он падает. — Два.
— Сколько я должен сделать?
— Пока я не перестану считать. Три.
Он остается в той же позе, но его спина слегка изогнута.
— Четыре. Пять. Шесть.
— Сэр, могу я сказать?
— Ты уже говоришь.
Он уставился в землю. Я вижу это, потому что я нахожусь в положении, когда я могу видеть его целиком, в том числе его стройное и костлявое тело, которое в первую очередь не должно было быть принято в армию.
— Мой лимит 120, сэр! И я уже сделал его, я добавлял по десять в день за последние шесть дней, так что больше я не могу, — он напрягается с каждым словом, и его задница выгибается вверх.
Я упираюсь ботинком ему в спину и толкаю его вниз, чтобы он выпрямился.
— Твое желание присоединиться к моей команде должно стать решающим фактором в том, сможешь ли ты пойти дальше или нет.
Семь.
Это занимает мгновение, всего несколько секунд тяжелого дыхания и полустонов и кряхтений, прежде чем он опускается еще ниже. Я считаю быстрее и держу свой ботинок на его спине, а затем на его заднице, когда он начинает проявлять неряшливость. При этом его лицо становится еще краснее и у меня возникает искушение оставить его там. Однако он достаточно умен, чтобы слегка приподнять спину и привлечь к этому мое внимание.
Как только я переставляю свой ботинок на его позвоночник, он больше не поднимает свою задницу. Ни разу.
Однако он на грани срыва.
Хорошо. Очевидно, он никогда не доводил себя до физического истощения, когда он больше не чувствует своих конечностей и именно поэтому я это делаю. Он должен осознать, что ограничения придуманы только в его уме и могут служить только самодельной клеткой. Сейчас мне двадцать восемь, так что я могу это понять, но давным-давно, когда я был моложе его и мне приходилось сталкиваться с играми моего отца, я был таким же невнимательным, как этот ребенок.
— Сэр, я больше не могу этого выносить, — его голос и конечности дрожат.
— Тридцать пять.
— Сэр...
— Тридцать шесть.
— Я..
—Тридцать семь.
— Я не могу... — его голос прерывается, и он падает, внезапно обмякнув.
Он что? Просто... упал в обморок?
Я похлопываю его ладонью по потному лицу, затем делаю паузу.
