Поначалу равнодушными, пришедшими лишь ради достаточно редкого зрелища смертной казни. Но, услышав про то, как двое черкес что-то там злоумышляли на старшего из царевичей, коего многие из москвичей после посещения Успенского собора, причащения целебной воды с частичкой его благодати и разглядывания места, где юный отрок провел в недвижимой молитве пять дней, на полном серьезе считали новоявленным святым… В общем, стража вокруг клетки из деревянных жердин, в коей их и везли на казнь, оказалась совсем не лишней — не будь ее, двоих преступников могли бы и не довезти.
На клочки бы разодрали, на кровавые шматки мяса и кожи!..
— Дорогу!
В мигом успокоившейся толпе довольно быстро образовался неширокий проход, сквозь который проехала стража государева, затем несколько ближников во главе с князем Вяземским, а за ними и сам державный правитель. Не один — по правую руку от него насупленным вороном сидел в седле аргамака старший сын и наследник князя-валии Малой Кабарды Домануко Темрюкович.
— Люд православный!.
.
Не разводя долгих церемоний, царь чуть кивнул, разрешая начинать, и каты вытащили из клетки на помост бывшего стременного. На вид почти целого, разве что вместо прежней нарядной одежки закутанного в грязное и драное рубище. Раз — его повалили на бок и отрезали язык, тут же приложив к ране каленое железо. Два — намертво прижали к настилу. Три — что-то сделали и начали аккуратно, чуть ли не с почтением поднимать, бережно придерживая с двух сторон. Казнимый бешено задергался, открыл в громком клекочущем мычании рот, каты разошлись в стороны — и разом стало видно, как его тело под собственной тяжестью медленно насаживается на тонкий и с превеликой заботой оструганный осиновый кол.
С мокрым хлюпаньем разошлась кожа у основания шеи, и в небо уставилось заботливо смазанное салом и чуть закругленное (чтобы не разорвать, а раздвинуть) острие, поблескивающее потеками крови и мазками нутряного жирка.
— Второго давай.
Служивые Разбойного приказа лиц не прятали, привычно и с немалой сноровкой выполняя свою неприятную работу.
Не обращая никакого внимания на все трепыхания бывшего стольника, его легко выдернули из клетки, с громким треском разорвали прикрывающее худые телеса рубище, обнажив спину, после чего и привязали к столбу за вздернутые вверх руки.
— За вины его да будет лишен языка и бит кнутом. Нещадно!
Старший кат Аввакум подождал, пока подручные отрежут и прижгут язык, принял орудие наказания и чуть шевельнул рукой.
