А сейчас он смотрел на меня поверх очков, и все это вкупе делало его незнакомцем.
— Пришла, все-таки, — спокойно проговорил он и отложил книгу.
Первой у меня мелькнула мысль, что он болен, потому и лежит. Да и мама говорила, что сердце у него пошаливает в последнее время. Но когда отец довольно энергично сел на диване и снял очки, я без труда узнала в нем все того же властного и сильного мужчину. Только, смотрел он на меня все же иначе, не как раньше. И не получалось вникнуть, как же именно?
— Голодная? — буднично поинтересовался отец.
— Нет, — тряхнула я головой, не зная, куда деть себя.
Встреть он меня обычной холодностью, наверное, чувствовала бы себя увереннее.
— Но от чая не отказывайся, — позвонил отец в колокольчик (меня всегда изумляла и немного умиляла эта ретроградная деталь в нашем доме). — Присаживайся, Настя, — подошел он к креслу возле небольшого столика и указал мне на соседнее.
За приглашение была благодарна, ибо стоять перед ним навытяжку не хотелось.
— Я ненадолго…
— Ничего, подождет, — посмотрел на меня отец снизу-вверх.
Я уже села, а он почему-то продолжал стоять. И я заметила, что опустился он в кресло с трудом, как будто у него болели ноги. Даже поморщился слегка. А еще в глаза бросилось, что он осунулся, как и седины в волосах стало гораздо больше. С первого взгляда я всего этого не увидела. — Он и раньше тебя ждал, ведь так?
Неужели губы отца дрогнули в улыбке?! И это сейчас, когда речь шла явно о Данииле. На это открытие я и вовсе не знала, как реагировать.
Обычно в разговорах о Данииле меня удостаивали, разве что, ироничной усмешки.
Вошла домработница, удерживая большой поднос. Быстро и молча сервировала столик и разлила по чашкам чай. Все это время отец выглядел отстраненным и смотрел в окно.
— А где Мила Сергеевна? — спросила я, чтобы нарушить тягостное молчание. Домработница уже удалилась.
— А?.. — перевел на меня затуманенный думами взгляд отец. — Уволилась, давно уже… Уехала к детям.
— Жалко…
— А чего жалеть-то? У всего есть свой срок давности, — усмехнулся отец. Вот теперь я заметила в нем привычный цинизм, и даже полегчало.
— У всего? — ухватилась я за мысль.
— Именно это я и сказал. Даже исполины не вечны… — кивнул отец. — Ты пей чай-то, а то остынет. Я, знаешь ли, в последнее время полюбил этот напиток. Спиртное мне коновалы запретили, и мать твоя теперь следит за мной, как цербер. Кофе тоже нельзя… Вот и остался только чай.
