Ребята, конечно, не ангелы, но пьяная драка и хладнокровное убийство – все же разные вещи, как ни крути. И последнее не совместимо ни с одним из них. Проехали.
А вон Людмила Макаровна, мать Виктора. Она отлично ко мне относилась – чувствовала, что я стою на земле двумя ногами, а значит, смогу стать хорошей опорой ее обожаемому сыночку. Но меня такой план не устроил. Хотя, конечно, то, что я себе в конце концов нашла, было гораздо хуже, чем Витька, и я иной раз думала, что Борецкий был бы гораздо меньшим злом, чем Сергей Лукаш.
Однако Вадик мог получиться только у нас с Лукашем, а с Витькой был бы кто-то другой. А мне ведь нужен именно мой сын – красивый, умный, самый лучший.
Людмила Макаровна бледная, с сумасшедшим взглядом больших голубых глаз. (Виктору достались ее глаза, но не ее характер. Или нет? Не знаю.) Эта женщина не заслужила такого горя. Она сама тащила семью – сына, ставшего рокером, и мужа, который вечно лежал на диване и был вечно всем недоволен. Я не понимала, отчего она его не выгонит, но дело было не мое, поэтому и не вмешивалась.
А теперь у матери забрали смысл жизни. Даже внуков не осталось. А женщине нужны дети, собственные и внуки, такая у нас ментальность. Это в Америке усыновление будничное и привычное явление, у нас все не так. Ребенок должен быть родным или, по крайней мере, частично родным. У Витькиной матери никого не осталось. Она жила и дышала только сыном, а теперь… Разве что какая-нибудь ушлая девка умудрилась забеременеть от Витьки и потом объявится.
Толпа плотная и замерзшая.
Я рассматриваю лица – кто-то знаком, кого-то впервые вижу. А вот молодая женщина с белым, как стена, лицом и искусанными до черноты губами. Я не знаю ее, видимо, из Витькиного урожая последнего времени. Почему-то она выделяется из толпы. Может, оттого, что глаза ее кричат?
– Глянь, – киваю на нее Панкову.
– И что?
– У нее такой вид, словно она сейчас хоронит самое дорогое.
– Может, так и есть. Борецкий был действительно чертовски красив.
– Красивых много, главное – Витька не был сволочью.
Вашего мужского козлизма в нем было по минимуму.
– Мило… Ладно, присмотрим за девицей.
Толпа начинает двигаться, люди идут мимо гроба – началось прощание. Я не хочу подходить ближе, не хочу смотреть на то, что лежит в гробу, потому что там не Витька.
– Идем, не будем привлекать внимание, – тянет меня в очередь Игорь.
Неужели непонятно, что я не могу этого сделать? Потому что… Не могу, и все.
– Рита…
Измученный взгляд Людмилы Макаровны прожигает меня.
