«И это ещё не предел, — подумала Лера, — при наступлении всегда много потерь».
У входа по-звериному выл обгоревший танкист. Лера кинулась колоть ему пантопон, он посмотрел на неё глазами, чёрными от боли:
— Да кололи уже, не помогает.
— Это противошоковое. Потерпи, родной, сейчас врач освободится.
Санитары снова внесли носилки.
— Куда их, товарищ военфельдшер?
Лера поискала глазами место:
— Попробуйте пристроить за печурку, там раненые уже готовы к отправке. А тех трёх, у двери, переводите в операционный блок.
Она кинула беглый взгляд на носилки и удивилась, потому что вместо военного санитары принесли женщину в гражданской одежде. Слипшиеся от крови волосы прикрывали лоб и часть лица, по которому разливалась смертельная белизна. Руки с красивыми длинными пальцами были сложены на груди.
— Кто это? Откуда?
— Говорят, местная, случайно попала под артподготовку.
Смочив бинт, Лера наклонилась над женщиной и откинула прядь волос. Где-то она уже видела эти черты с упрямо стиснутым ртом, застывшим сейчас в тяжёлом молчании.
С опытом фронтового медика Лера безошибочно определила, что женщина обречена, но всё же сказала дежурное: «Я скоро к вам подойду. Подлечим и отправим в госпиталь».
Раненая не пошевелилась и открыла глаза лишь тогда, когда сквозь шум суеты прорвался крик хирурга:
— Лера, Гришина, быстро сюда! Остановка сердца!
* * *Лера Гришина? Не может быть! Кто-то сказал: Лера Гришина?
Нечеловеческим усилием воли женщина на носилках заставила перебитые позвонки повернуть голову влево, чтобы увидеть девушку-военфельдшера.
С полу ей было видно только спину в белом халате и часть щеки. Она жадно смотрела на каштановые волосы, стянутые в пучок, и плавный ход рук над распростёртым телом на операционном столе.
Неужели это её дочка, о которой выплакано столько слёз? Когда Лера случайно обернулась, женщина уловила, что та очень похожа на её сестру Любушку, такой, какой та была в юности.
Людмила Степановна знала, что умирает, но боли не было, просто тела совсем не чувствовалось, словно оно служило пустой оболочкой, в которой билась и кричала душа.
Стараясь не выпускать Леру из поля зрения, она прокручивала в уме свою жизнь, чтобы успеть рассказать её дочери, успеть оправдаться, объяснить, что сначала предала она, а потом предали её.
Свой поступок она осознала не сразу, потому что была уверена в том, что действия её правильные и во благо.
