Подчиняясь команде «огонь», четыре тысячи девятьсот орудийных расчётов одновременно дали залп в сторону противника. Более шестисот танков замерли в ожидании приказа к действию. Восемьсот девять самолётов были готовы к боевому вылету. Пушки Балтфлота развёрнуты для артиллерийской поддержки наступления.
Почти четырём сотням тысяч бойцов был выдан неприкосновенный сухой паёк.
Лера взглянула, как горизонт над линией фронта пульсирует огненными вспышками. Клубящийся дым застилал солнце, и оно казалось истёртым медным пятаком, в шутку прилепленным к небосводу.
От дикого грохота орудий закладывало уши. Где-то там, в огненном месиве находилась Катя — Лера была в этом уверена. В последней весточке от сестрёнки говорилось, что она в действующих войсках. Правда, умолчала в каких, но Лера не сомневалась, что на прорыв брошены все силы двух фронтов и в стороне никто не останется.
Медсанбат дислоцировался в пятнадцати километрах от переднего края, а било так, словно палатки стояли в эпицентре взрыва.
Наступление! Сколько его ждали, готовили койки, складировали перевязочный материал, отрабатывали порядок действий…
Лера одёрнула халат, надетый сверху телогрейки, и побежала к полуторке у сортировочной палатки.
— Сколько у вас? Лежачие есть?
Чумазый солдат оторвался от насоса, которым накачивал баллон шины:
— Десять человек, в кузове. Все лежачие, товарищ военфельдшер.
Лера обернулась:
— Санитары! Выгружайте. Напомните сестре выдать раненым жетоны. Прослежу лично!
За утро она успела сорвать голос и теперь говорила хриплым басом, переходящим в шипение.
Напиться горячего чая или просто помолчать несколько минут не было никакой возможности. За полуторкой подкатила ещё машина, следом санитарный фургон. Потом она потеряла счёт раненым и перестала различать лица, видела только красную кровь, белые кости и чёрные ожоги.
— Эй, санбат! Принимай новеньких!
Весь день Лера бегала из палатки на улицу, от сортировки к хирургии и перевязочной. В первую очередь надо заняться тяжёлыми, вывести из шока, перебинтовать, наблюдать.
Под руки толкались легкораненые. Они просили пить, курить, ругались, требовали отправки на фронт.
Улучив секунду, она дёрнула за полу халата хирурга Клокова:
— Товарищ капитан, Евсей Иванович, прикажите ходячим освободить палатку — у меня голоса нет.
Зычный баритон Клокова ненадолго расчистил тесное брезентовое пространство с переносной печуркой в углу. Стало видно, что вся палатка сортировки забита под завязку — носилки поставить некуда.
