Они за линией железной дороги охраняют огромные склады с боеприпасами, и туда нет ходу даже по нашему, полицейскому пропуску. А любого кто подойдёт близко, срезают автоматным огнём, — и с протяжным вздохом добавил: — Уж сколько я просил Центр, чтоб послали бомбардировщик, да видно не время ещё. Приберегают к наступлению на сладкое.
Дойдя до предместья Гатчины, Катя поняла, что ноги гудят от усталости.
Опасливо покосясь на группу немцев, снующих около товарных вагонов на переезде, она прибавила шаг. На огромном указателе была намалёвана надпись «Lindemannstadt».
Бедная Гатчина. После революции она успела побывать Троцком и Красногвардейском, а теперь вот Линдеманнштадт. Какая мерзость! Катю передёрнуло от желания сорвать доску и швырнуть в огонь, чтоб вражеского духа не было на русской земле.
«Гады, гады», — крутилось в мозгу, когда она ступала по знакомым местам. Налево — императорский дворец, сюда их пионерский отряд возили на экскурсию на помощь колхозу в заготовке дров. Дойдя до высокого каменного обелиска, Катя замерла, не в силах поверить, что на самой его вершине паучьими лапами растопорщилась чёрная свастика.
Пропуская лакированный длинноносый «Опель», Катя прижала к себе корзинку с яйцами. Ей казалось, что все фашисты в городе смотрят только на неё и видят насквозь как стеклянную, до тонкого листика бумаги, еле заметно выпирающего из чулка. Она обратила внимание, что местные жители шли молча, сгорбив спину и опустив глаза в землю. Ни прямого взгляда, ни разговора, ни лишнего движения.
Нет, не так ведут себя люди в блокадном Ленинграде. Даже в самые тяжёлые зимние месяцы они чувствовали себя свободными.
При виде идущего навстречу патруля из двух солдат Катино сердце совершило кульбит.
— Аусвайс!
Высокий немец с квадратной челюстью смотрел на неё выпуклыми глазами, выражающими крайнее презрение. Казалось, он брезгует даже стоять рядом с такой шмакодявкой, как эта замызганная русская девчонка в короткой кацавейке и сером платке.
— Вот, пожалуйста, битте, герр офицер, — нарочито дрожащим голосом забормотала Катя, называя солдата офицером, как учил дедушка.
Другой солдат на неё не смотрел вообще. Широко зевая, он откровенно скучал. Для себя Катя решила, что если придётся бежать, то надо рвануть со стороны ленивца. Она боялась выглядеть слишком уверенно и боялась переиграть, изображая из себя деревенскую дурочку. Торопливо расстегнув пуговку кацавейки, Катя неловко завозила пальцами по кармашку, заколотому английской булавкой.
