Рюрик с его варягами были куда любезней лесному народу. Тойветту из рода Серебряной Лисы нипочём не пошёл бы охотиться с жителями заморья, не попроси его об этом боярин Твердислав. Ижоры считали Пенька разумным и миролюбивым старейшиной и уважали его, и уважение распространялось на сына.
– Не ссорьтесь, не ссорьтесь! – торопливо вмешался Искра. – Это моя вина, Эгиль: я не подумал, прежде чем спрашивать, и он ответил на мой вопрос так, как понял его. И ты, Тойветту, не думай скверно про Эгиля. Он сердится, ибо мы упустили чужого человека, жившего в зимовье.
Он думает, что это разбойник и оборотень к тому же, и хотел бы его выследить.
Проводник, остывая, убрал руку от ножен:
– Я знаю, где живут разбойные люди. Это за Сокольими Мхами, на островках.
Эгиль, несмотря на своё прозвище, самообладанием отличался завидным. Он тяжело перевёл дух и мрачно спросил:
– И что, можешь нас туда проводить?
– Могу! – с вызовом ответил ижор.
– А что ж раньше молчал?.. – снова зарычал Эгиль."
"Действительно, в Новом Городе только и разговору было о ватаге Болдыря, «залёгшей» путь к Ладоге; и купцам, и Вадимовой дружине страсть хотелось бы разведать, где у душегубов гнездо, да и выжечь заразу на корню.
Мальчишка-ижор наверняка про то знал, но помалкивал. Почему?.. У Эгиля уже повисли на языке тяжкие слова о продажности финнов, но Искра предотвратил новую ссору, торопливо вмешавшись:
– Так зима-то какая гнилая была. Мхи не замёрзли небось! Пройдём ли?
Тойветту проговорил, обращаясь вроде к нему, но глядя с неприязнью на Эгиля с Харальдом:
– Кто боится, может здесь подождать!.
.
Позёмка усиливалась. Вихрящиеся белые языки то припадали к коленям, то, подхваченные ветром, взлетали выше голов. Небо тоже затянула белёсая пелена, скрывшая солнце и яркую морозную синеву. Матёрый лес по краю болота отступал всё дальше назад, превращаясь в вереницу серых расплывчатых призраков. Потом колеблющаяся мгла поглотила его совсем, и различить горизонт сделалось невозможно. Ижор, однако, бежал вперёд легко и уверенно. Так бежит неутомимый волк, вынюхивающий добычу, и Эгиль временами начинал сомневаться, кого следовало считать оборотнем: то ли Болдыря, то ли никому не ведомого парня, намявшего холки Харальду с Искрой… а может, этого финна? Сын гардского ярла упрямо, не отставая, мчался за проводником, хотя и чувствовалось – устал.
Харальд тоже не отставал, потому что его предками были великие конунги, и их нельзя было подвести – уж лучше пасть, надорвавшись. Эгилю приходилось всех хуже.
