— С ним что-то не так? Он превратился в овощ? Хрен с ним с телом, что с его душой и разумом?
— Сам погляди, — приглашающе махнул мне старик рукой, похожей на сморщенную птичью лапку, украшенную затейливыми пигментными пятнами."
"Дед вышел из комнаты в тёмный коридор, а затем проник в соседнее помещение. Я последовал за ним и увидел Хеймдалля. Тот восседал на потрёпанном кресле боком ко мне и смотрел за окно. И хоть его вид был измождённым, взгляд оказался ясным, здоровым, без признаков помешательства или иного душевного расстройства.
Фух, аж от сердца отлегло!
Конечно, Хем мне не друг, но какой-никакой а соратник. К тому же я ощущал некую ответственность за его состояние, ведь он из-за меня столько времени провел в обществе ненасытной лианы, жадно высасывающей его силу.
— Что в окне показывают? Документалку в реальном времени? — сострил я, чуток повеселев, а то Мых нагнал излишней чернухи.
— Локки, я их чувствовал, — тихо проговорил асгардец, не поворачивая ко мне головы.
— Кого? — мигом насторожился я и показал рукой старику, что ему пора заняться своими дедовскими делами: подготовиться к смерти, съездить на рынок или посидеть на скамейке.
Тот всё понял и молча исчез из комнаты, оставив меня наедине с Хеймдаллем.
— Я чувствовал их… Древних, — прошептал бог, чью левую руку заливал трепещущий свет уличных факелов. Пальцы асгардца вцепились в подлокотник, словно хотели размолоть его в труху. — Я прикоснулся к их мощи. Она… она ошеломительна, Локки. Ты даже, даже… — он шумно сглотнул, — не можешь себе представить насколько.
Мы дети рядом с ними, все мы: и я, и Один, и Локи. Нам дано лепить лишь куличи в песочнице, когда Древние возводят замки из хрусталя и драгоценных камней. Я только несколько мгновений купался в их величии, но никогда не забуду этого.
— Как это было? Расскажи. Что ты увидел? Твоё сознание куда-то перенеслось? — жадно спросил я, двинувшись к Хему по скрипучим половицам.
— Локки, мы не боги, а всего лишь самые сильные из смертных.
Истинные боги — Древние, — глухо проговорил он, словно не слышал моих слов, а затем всё-таки повернул ко мне лицо.
В его янтарного цвета глазах зияла чёрная пропасть глубокого потрясения, открытия, разделившего жизнь на до и после. Но на самом её дне горел жаркий костёр обиды. Так может смотреть ребёнок, впервые осознавший, что он не пуп земли, что мир не крутится вокруг него. Даже присущее Хеймдаллю высокомерие куда-то улетучилось.
