– Ох, Шура… – прошептала Татьяна, подползая к нему. – Умоляю тебя, остановись, пожалуйста! Пожалуйста! Ты сходишь с ума из-за ничего!"
"Она снова встала между его ногами, тянулась к нему, цеплялась за его кожаную куртку, за его шею, заглядывала ему в лицо, в глаза, тянула к себе, к своим мягким, дрожащим губам. Они поцеловались, ее руки обнимали его, сигарета упала. Его руки обхватили ее лицо, он склонился к ней, беспомощно целуя, а она стояла перед ним на коленях, в красном платье-болеро.
– Ладно… пусть твои волосы падают на его лицо, Таня, – шептал Александр.
– Как прежде падали на мое. Может, он безупречен. Не то что я. Я чертовски изранен и внутри, и снаружи.
– Да! – гневно воскликнула Татьяна, вырываясь из его рук. – И главное – в твоем чертовом сердце! – Толкнув его в грудь, она резко поднялась. Она задыхалась. – Я знаю, что это такое. Это твоя глупость, твоя намеренная жестокость. Здесь наша жизнь, наша настоящая жизнь, в ней происходят реальные события. Я знаю, это не завод Кирова и не Лазарево.
Да что бы ни было… – У нее сорвался голос. – Что бы ни было! Я знаю, ты хочешь, чтобы это вернулось, но это ушло, Александр! Это ушло, и этого никогда больше не будет, как бы ты этого ни хотел!
Александр встал.
– Ты думаешь, я хочу от тебя возвращения в Лазарево? – изумленно спросил он.
– Да! – громко ответила Татьяна, отступая на полшага назад. – Ты хочешь, чтобы вернулась та юная девушка. Посмотри, как она была прекрасна, как молода и как она любила!
– Нет! – Татьяна видела, что Александр старается удержаться от того, чтобы не шагнуть к ней.
– Мне не нужно, чтобы ты любила меня, как в твои восемнадцать лет… Я могу в любую минуту воскресить эту любовь. – Он изо всех сил старался сохранять спокойствие. – Мне даже глаза закрывать не нужно… – Он умолк, чтобы перевести дыхание.
– Ох, Шура…
– Меня бы устроили наши первые месяцы здесь, в Скотсдейле. Меня бы устроила неделька в Кокосовой Роще, один часок на Бетель-Айленде. Меня бы устроило что угодно, кроме того, что я получаю от тебя в последнее время.
Потому что теперь это чертово ничто!
– О боже, я действительно не понимаю, в чем ты меня обвиняешь, – прошептала она, не в силах посмотреть на него, опустив голову.
Она прижала руки к груди. Александр опустил руки вниз. Он замер с одной стороны у перил террасы, она – с другой, между ними стояли горшки с желтой опунцией. Оба стиснули кулаки и сжали губы.
Темное молчание тяжело повисло между ними.
