– Тебе грустно, что у нас нет малыша! – заговорила Татьяна, и у нее срывался голос. – Но ты прав. Я не хочу бросать работу. Бросить работу – и что? Целыми днями смотреть на стены? – Она сжала руки, пытаясь удержать готовые вырваться слезы. – Шура, мы уже проходили через это и то… Когда я…
Она не смогла продолжить.
– Верно, так что довольно, пожалуй, – сказал он, качая головой. – Слова так дешевы. Но тебе не кажется ироничным то, – без намека на иронию в голосе продолжил он, – что мы зачали Энтони в Ленинграде? В полном отчаянии, когда вокруг падали бомбы, когда мы стояли на пороге смерти, в осажденном и голодном Ленинграде мы создали наше единственное дитя? – Он замолчал, глядя в пол террасы, и отступил еще дальше от Татьяны.
– Ты не желаешь этого слышать. Ты никогда не хотела этого слышать, но я снова тебе скажу. Все потому, что ты постоянно ставишь то место между нами в постели – с твоими дрожащими пальцами и постоянным видением смерти, – и ты ставишь его между нами и нашей надеждой вообще иметь другого ребенка – да! И нечего качать головой!
– То, что ты говоришь, – неправда! – воскликнула Татьяна, подавляя желание зажать ладонями уши.
– Ох, это правда, и ты это знаешь! В тебе ничего не осталось для ребенка, ничего! Все, что ты имеешь, уходит в этот долбаный госпиталь!
– Пожалуйста, не надо, пожалуйста! – прошептала она. – Умоляю тебя…
Александр замолчал. А когда заговорил снова, каждое его дыхание вырывалось с ядовитой алкогольной тоской:
– Я не примирюсь с этим.
Я знаю, ты этого хочешь, но я не могу и не хочу. Я знаю, ты думаешь, мы уже неплохо с этим справились, но очень скоро Энт вырастет и уедет – и что потом?
– Шура, пожалуйста!
– Разве ты не видишь, – продолжил Александр, – что, если в этом доме не появится младенец, мы навсегда останемся на льду Ладоги с твоей мертвой сестрой и будем лежать под зимним деревом с твоим братом? Мы будем стоять у стены с моими матерью и отцом, с черными повязками на глазах, и я буду добывать уголь на Колыме.
Младенец, – с болью прошептал он, – это уже Америка. Малыш в новом доме, в новой жизни. Малыш – это сила, которая зажигает звезды. Разве ты этого не понимаешь?
Его голова вздрагивала от отчаянной грусти, а Татьяна сжала ладони в удушающей молитве, застрявшей в ее горле.
Все, что у нее было, она отдала ему. Все – кроме того единственного, чего он отчаянно желал. Кроме того, в чем он отчаянно нуждался.
– Наш дом расходится в разные стороны, – сказал Александр.
