Подберезский подал Рублеву белую, всего один раз побывавшую в стирке сорочку и с сомнением заметил.
— Думаю, воротничок сойдется, если шею напрягать не станешь.
— А что, расстегнуть воротничок нельзя?
— С галстуком?
— А что такого?
— Одевайся.
Борис Иванович с удовольствием облачился в белую, пахнущую освежителем рубашку, застегнул пуговицы, а затем, взявшись за манжеты, с удивлением посмотрел на Андрея."
"— Пуговицы-то у тебя оторваны! Сразу видно, без жены живешь и баб непутевых водишь.
— Сюда запонки надо.
Ну и профан же вы в таком деле, Борис Иванович!
— Каждый человек в каком-то деле профан.
Комбат принял от Андрея запонки — дорогие, блестящие золотом, с камнями — и аккуратно, боясь раздавить их пальцами, вставил в прорези манжет.
Подберезский не удержался от смеха.
— Ты чего? — сдвинув брови к переносице, поинтересовался Комбат. Он и сам себе не нравился в таком одеянии. Из-под белой длинной рубашки торчали сильные загорелые ноги в простецких серых носках.
— Вот брюки, — Андрей подал штаны, звякнув изящной пряжкой.
— Не мужское оно все какое-то, — продолжая хмуриться, Комбат осматривал брюки.
— У бабских ширинок не бывает.
— А-то я не знаю.
Рублев влез в стильные, чуть зауженные книзу, брюки, затянул ремень и расправил рубашку. Верхняя пуговица у воротника так и осталась не застегнутой.
— Галстук.
— Простоват не будет? — усомнился Борис Иванович, разглядывая узкий галстук темно-бордового цвета с тусклыми серебряными блестками.
— Ты посмотри на другую сторону.
— Сделано во Франции. Ну и что? — после некоторых сомнений перевел надпись Комбат.
— А значит, лучшего не найти.
— Думаешь, я знаю как эта гадость завязывается? — Комбат крутил в руках галстук так, словно бы это была удавка и он собирался набросить ее на шею своему врагу.
Андрей Подберезский попробовал завязать галстук Комбату, стоя к нему лицом, но ничего не получилось.
— Черт, привык на себе завязывать! Такое впечатление, будто в зеркало смотрю и пытаюсь что-то сделать руками.
Подберезский зашел за спину Комбату и только тогда завязал галстук.
— Шею не напрягай.
Пуговица зашла в петлю, галстук затянулся, и Подберезский тут же приколол его изящной серебряной булавкой. Подал Комбату пиджак.
Тот неуклюже влез в него и застегнулся на все пуговицы. Он стоял перед зеркалом, глядя на отражение, и не узнавал самого себя. Лишь только голова оставалась прежней, все же остальное — поддельное и комично-утрированное.
