Мы свой отряд создамо… Кого из наших можешь найти?
– Ну… Сашка Лепетченка, Григория, твово брата, Марка Левадного… и тых хлопцив, шо з Московського полка.
– А шо, они тут? Не вернулись в свою Московию?
– В приймах у наших баб. Гуляйпольски бабы, сам знаешь… дуже сладки.
Махно все больше хмурился. Лашкевич нечаянно, не подумав, напомнил о Насте. Даже известие о Московском полке нисколько его не обрадовало. Налил по стаканчику себе и Лашкевичу. Выпили.
– Про Настю ничего не слыхав?
– Ничого, – отвел глаза Лашкевич.
– Тишина.
Махно еще больше помрачнел. Но надо дела делать. Тем более что известие об отряде Федоса Щуся подействовало на него как красная тряпка на быка.
– Свой отряд создамо, – повторил он решительно. – Где б нам собраться?
Лашкевич побарабанил пальцами по своему потертому портфелю.
– В Гуляйполи нельзя, – сказал он.
– Это понятно…
– Чого думаете? – вклинился в разговор Трохим. – Тут и соберемся. Сюда, в Терновый, з весны нихто не наведувався. Ни немци, ни варта, ни друга яка чертяка.
Хиба шо вовкы… Да, ще якись гетьманци недавно появылысь.
– Какие еще гетьманцы? – удивился Нестор. – Откуда гетьман?
– О-та-та! – развеселился Тимош. – Ты шо, газет не читаешь?
– Я в дороге уже больше недели.
– За цю недилю власть як раз и изминылась. Була ця… Центральна рада и так звани социалисты при них. Эсеры. А сейчас германци гетьмана поставылы. И все чин чином. Даже выборы якись устроилы.
Махно задумчиво спросил:
– Ну и какая разница: гетьман чи эсеры?
Лашкевич потер руки.
Салом не корми, дай поговорить про политику.
– Разница, як я понимаю, така. В Ради все ж такы булы социалисты-революционеры. Ну, хоть по названию. А гетьман Скоропадськый – генерал. Из панов, багатющий помещик. В Раде командував армией. И як став гетьманом, разогнав всех социалистив-революционерив к чортовий матери. У нас тепер уже не республика, а Украинська держава. Землю приказано вернуть панам. Ну и скот, плуги, словом, все, шо бедняки тоди взялы.
– Ну и ну! – покачал головой Махно.
– Беда им, этим придурошным гетьманцям будет. Загудит народ, как у Трохима улей.
Хозяин хутора согласно кивнул. Он-то знал, что бывает, когда разозлятся пчелы. Пчела себя не щадит: жалит, хотя, возможно, и понимает, что погибнет."
"– Но и це ще не все, – протирая вспотевшие стекла очков, моргая ставшими какими-то беспомощными глазами, продолжил Лашкевич. – Теперь кажный двор должен сдать птицю, хлеб, мясо, масло в пользу Германии. Репарация называется.
