– Дурненькый ты, Трохим! Тот твой Мерликийский – первейший анархист и революционер Кропоткин, а тот, что справа – бунтовщик против царя Емельян Пугачев.
– От ты господи!.. То-то, я думаю, вже сколько в хате высять, а счастья не прибавилось.
– А кто ж тебе его даст, счастье? Сами, своимы рукамы добывать будем. У тебя хоть какое оружие осталось?
– Трохы! Пара «манлихеров», револьверы, бомбы. Все смазанное, все в сухому. И ще есть новенький германський карабин з подсумками на сорок патронив.
– Откуда новый?
– Та був я тут на Вовчий речке.
А немец пидъихав коня напоить. Так я його так ласкавенько – виламы. Не успел и ойкнуть.
– Коня-то хоть сообразил не брать?
– Коня одвив верст за пять. Там того германа и шукалы… Ну, шо, Нестор Ивановыч, визьмем по карабину, по бомби, та трошкы полоскочем германа? Чи пана якого?
– Позже. Мне еще надо в Гуляйполе наведаться.
– Не совитую! Узнають – зразу ж повисять. Тебе там давно ждуть.
– Бог не выдаст, свинья не съест… А може, и не узнают.
Катилась по степной дороге бричка.
Трохим за ездового, а сзади сидела молодичка, а может, и панночка или жена богатея: симпатичная, чернобровая, в цветастом платочке, в красных сапожках. Веселая. Беспечно лузгала семечки. Такая общая народная беда – что дождик: молодость-то одна, невозвратная.
Проехали мимо взвода австрияков или немцев. Солдаты приподнимали каскетки, бескозырки с красными околышами, что-то выкрикивали, ржали…
– Маете успех, – не оборачиваясь, произнес Трохим.
Кони были в мыле, но вот уже показалось знакомое село, тополя, сады, не дышащие дымом заводские трубы.
И надпись у шляха в странной немецкой транскрипции: «Гулеполедорф»…
Замелькали приземистые окраинные хатки Гуляйполя. Потом потянулись каменные постройки с железными крышами. Кое-где по улицам прохаживались вартовые. На бричку – никакого внимания. Ну, едет молодичка с батькой – пускай себе…
Немецкие солдаты, правда, улыбались, здоровались. От них, разогретых здешним жарким солнцем, исходил чужой запах.
Чужое сукно, чужие ремни, чужой пот.
Промелькнули еще две-три улицы. Нестор не узнавал своего села. Почти не видно было жителей, лишь чужие солдаты бродили по улицам да виднелись чужие вывески на чужом языке…
Трохим попридержал коней возле низкой, крытой серой соломой хатки. Тын. Глечики на кольях. Маленькие «вмазанные» окошки. Полуголая чумазая ребятня в количестве доброго цыплячьего выводка, бегающая по двору… Все говорило о бедности, о безысходности быта.
