Фонарщики на улицах и площадях зажгли уличные фонари, ветер рассказывал в подворотнях заунывную зимнюю балладу, а в резиденции императора послов и гостей вблизи буфета со столовым серебром ожидала легкая закуска, тщательно охраняемая тремя стражами.
Сей легкий перекус представлял собой нарезку тонких ломтиков буженины, в кокетливом стеснении прикрытых укропными веточками, сыров благородной плесени и совсем свежих, сочащихся молозивом, и еще с внушительными дырами, будто прогрызенными зело прожорливой мышью.
Выпечка манила своим ароматом, кляр, обволакивающий рыбу, копченые куриные грудки, фаршированные воробьи и томленые в горшочках лягушачьи лапки (эта пакость, приготовленная лучшим имперским поваром специально, чтобы уважить послов, была особой кулинарной гордостью) – все это соблазняло, притягивало и обещало неземное наслаждение тому, кто вкусит сии яства. Охрана давилась слюной, но стоически терпела.
Зал, полный именитых гостей, пребывал в томительном ожидании. Наконец раздались громкие крики и гул – это король вышел на балкон приветствовать людское море, колыхавшееся на площади, сменившее кареты, которые заполняли пространство меньше двух свечей назад.
После царственного взмаха Ваурий тринадцатый скрылся в резиденции, и церемониймейстер, звонко ударив жезлом, объявил:
– Его императорское величество Царь Полонский и Великий Князь Урмарский, Император великой Лиссуронской империи Ваурий тринадцатый, – и на одном дыхании продолжил: – И ее величество, императрица Мэринариэ.
После этого буквально на одном вдохе были перечислены все четверо императорских отпрысков с указанием всех регалий и титулов каждого.
Ваурий шествовал к трону. Невысокого роста, слегка полноватый, он имел магнетическое свойство – владеть толпой. Склоненные головы, почтительные поклоны и реверансы. И тишина, в которой отчетливо слышен каждый шаг императора. Шелест юбок идущей чуть поодаль императрицы лишь подчеркивал подобострастие, витавшее в воздухе.
Наконец пустовавший до этого трон обрел своего законного хозяина. Дирижер, дождавшийся царственного кивка, в какой-то невероятной неистовости взмахнул рукою, и музыканты дружно грянули гимн, первые звуки которого разнеслись по залу громовым раскатом.
При последних аккордах музыки император махнул рукой, словно давая позволение «вольно». И море гостей ожило напускной непринужденностью. Многие придворные заметили, что император был чем-то озадачен.
