– Не пойду! – этот визг потом еще долго стоял у него в ушах.
– Ксюш… домой… Пойдем домой, – собственный голос срывался, казался жалким, неубедительным.
Но девушка, спрятав голову в коленях, не переставала, как заезженная пластинка, повторять сквозь слезы одно и то же:
– Не… пой… ду… не… пой… ду… не… пой… ду, – рыдания стали глуше, но не менее болезненными для опера. Словно раз за разом тупой нож вонзался в сердце, раздирая внутренности. Влад беспомощно посмотрел на врачиху.
– В коридоре подождите, – шикнула та и принялась заново успокаивать девушку.
А он опять маялся, не находил себе места. Материл себя, понимая, что от таких переживаний запросто может случиться выкидыш. Его так и подмывало заглянуть в кабинет, вмешаться самому, но боязнь снова все испортить сдерживала. В кармане джинсов давно уже исходил вибрацией телефон, но ему было все равно. Пусть хоть уволят, сейчас работа не главное.
Успокоился только тогда, когда увозил Ксюшу домой. На соседнем сиденье лежал рецепт на витамины для беременных, направления на анализы для постановки на учет, память хранила устные рекомендации и наставления.
Где-то в груди робким огоньком затеплилась надежда, разгоняя холод и пустоту в душе, однако при взгляде на измученную, отстраненную девушку вновь становилось тоскливо. Безжизненно враз повзрослевшая Ксюша смотрела сквозь залитое прозрачными потоками ливня стекло, не видя ничего вокруг.
Глава 29
Ксению нестерпимо клонило в сон. Казалось, сил не было вовсе, ни физических, ни моральных.
Из всех эмоций осталось лишь одно желание – быстрее добраться до постели и провалиться в спасительный, желательно, вечный сон. Где нет страшной и нелепой реальности, заключающейся во вроде бы понятных, но странно звучащих для нее словах: беременность, восемь-десять недель.
Это откуда-то из взрослой жизни, куда вступать хотелось постепенно, шаг за шагом. За руку с Денисом. Приоткрывая завесу запретного, тайного, сладкого мгновение за мгновением, касание за касанием, поцелуй за поцелуем.
Когда кружится голова от безграничного счастья, взгляд тонет в любящем омуте родных, милых сердцу глаз, а душа парит ввысь от чувства единения с любимым.
Но вместо этого она словно по чьему-то злому умыслу перенеслась на несколько лет вперед, оставив позади себя значительный кусок непрожитой жизни. Той самой, усыпанной сердечками и прочей розовой мишурой, которую еще пару лет назад она любила вырисовать в своем «девичьем дневнике» вместе с Маринкой.
