Останавливается напротив, бросает недокуренную сигарету на землю, припорошенную снегом, и тянет свои руки ко мне. Я не сопротивляюсь, позволяя Дамиру взять мои дрожащие, ледяные пальцы и поднести к губам. Он греет руки теплым дыханием, а я трепещу, как маленькая птичка с поломанным крылом. Мне бы вырваться, прекратить этот контакт, но нет. Я мазохистка, смотрю на постаревшего Шагаева и теряюсь.
– Я найду хорошего адвоката и тогда, Иншаллах. Пусть всё получится, – говорит Дамир, продолжая греть мои руки своим дыханием.
– Вам с сыном придется уехать, возможно, за границу. Документы сделаю, но это тоже время. Уедешь?
– Да, – киваю головой и, закусив губу, шмыгаю носом.
– Прости, Дин, но это все, что я могу сделать сейчас, – Дамир окидывает взглядом небольшой дачный домик, а затем смотрит на заднее сиденье машины, где спит наш сын.
– Тебе не нужно передо мной извиняться, – спешу возразить и, не зная, как правильно поступить, инстинктивно одергиваю свои руки. – Ты и так… Слишком много для меня делаешь.
– Для вас, – поправляет Дамир и это – ушат холодной воды на мою голову.
Всё правильно. Для нас. В первую очередь, для сына, а я – прицепом, в довесок ко всему.
Мы заканчиваем этот разговор одновременно. Я отстраняюсь от Дамира, решив забрать с сиденья свою сумочку, а Шагаев направляется во двор и чуть позже открывает входную дверь в дом.
Я бужу сына и когда он распахивает заспанные глаза, надеваю на лицо беззаботную маску, а на губы – широкую улыбку. Всё хорошо! Я не должна пугать ребенка, показывая собственный страх.
Санька ничего не понимает. Постоянно спрашивает, что мы здесь делаем и где папа. А мне так хочется схватить его за руку, отвести к Дамиру и сказать: «Малыш, вот твой настоящий папа. Он здесь, рядом, не бросил тебя и никогда не бросал, просто твоя мама – полная дура».
– Сашенька, мы пока поживем здесь. Хорошо? – произношу ласково, а сын капризничает и едва не топает ногой.
– Не хочу. Мне не нравится здесь. Я домой хочу. К папе!
Большие карие глазки наполняются слезами, и я глотаю колючий ком, образовавшийся в горле.
Господи, больно-то как!
Задыхаюсь от безысходности и боли. И это не просто детские слёзы! Это моё наказание за глупость, за тяжкие грехи, которые я совершила против нас троих: Дамира, Саши и меня…
* * *
Растопив в доме котёл, Дамир уезжает в магазин и в скором времени возвращается с двумя пакетами продуктов. Я управляюсь на кухне, занимаясь приготовлением ужина.
