Сверкающее оружие мелькало, словно было единственным живым в этом прогнившем пыльном мире. Никогда еще ни Уна, не Дерек не видели зловещего, строгого Аргента настолько страшным и беспощадным. Глядя на его развевющийся черный плащ, черной алмазной мглой обвивающий его руки и все усиливающий черный меч, рвущийся к телу Безумного Короля, они не видели своего ректора — они видели сорвавшегося с цепей верного пса Алого Короля, безжалостного, хладнокровного, неумолимого, целеустремленного убийцу, ожившее зло.
И его руки… невозможно было поверить в то, что они умеют ласкать и быть нежными и мягкими. Когда-то они держали перо; теперь, с той же страстью и радостью они сжимают рукоять смертельного оружия, и тот, кто виновен в этом, отбивая град обрушившихся на него ударов, наверное, тысячу раз пожалел, что своей жестокостью сам вложил в руку светлого Поэта меч.
Светлый нож, прочертив в воздухе ослепительную и быструю, как молния, дугу, яростно и зло взлетев, полоснул по изувеченному лицу Короля-некромага, едва не разодрав ему рот от уха до уха, и Безумный Король заорал от боли и оскорбления, нанесенного ему, попятившись и рукой зажимая раненное лицо, выплевывая осколки разбитых лезвием зубов.
Сквозь пальцы его текла кровь, и казалось, это кровь его жертвы, которую он жадно пожирает, захлебываясь погубленной жизнью.
— А ты повзрослел, Поэт, — еле слышно прохрипел король. — Научился драться. Но твои булавочные уколы не остановят меня.
— Я просто сделал тебе рот пошире, чтоб разобрать твои слова, когда ты будешь признаваться мне, где спрятал свое черное сердце, — яростно выдохнул Аргент, переводя дух, горящими глазами неотрывно глядя в лицо Безумного Короля.
— Нет никакого сердца, Поэт, — хрипло расхохотался Король. Его порезанный рот разевался уродливо и жутко, и, казалось, эта рана ничуть не беспокоит его. — Только вы, романтичные идиоты, могли поверить в то, что я придаю какое-то особое значение форме вещей… сердце! Какая пошлая, наивная, детская глупость! Можно подумать, вы одни умеете играть… скажи, Поэт, каково это — много лет носить на груди и оберегать бесполезную никчемную стекляшку?!
Он снова расхохотался, издеваясь, всем своим видом выказывая пренебрежение к противнику, и Аргент, ни слова не говоря, снова кинулся на него — яростно и неудержимо, как пес, рвущийся к горлу врага.
— Я разучился верить лжецам, — кратко бросил он, и его голос слился с лязгом столкнувшегося оружия.
