Никто не мог догадаться, что кроется за моей улыбкой, хотя бы в тот тяжелый для меня период, когда я приходила в себя после расставания с Марком."
"Как раз в то время у меня появилась очень влиятельная недоброжелательница. Нина Евсеевна Сорока была в то время ученым секретарем Института экстремальной психологии, и именно в предбаннике ее кабинета сидела я тогда за пишущей машинкой. Говорят, что толстые люди обычно добры; Нина Евсеевна служила живым опровержением общепринятого мнения. Женщина ниже среднего роста, очень похожая на снеговика, слепленного из черного снега (она всегда носила черное, считая, очевидно, что это ее худит, и волосы у нее тоже были черные), состояла она из трех шаров: нижний большой шар — выпирающий живот и обтянутый черным сукном такой же круглый зад, средний шар — пышная грудь над перетянутой талией, и верхний шар, отделявшийся от среднего едва заметной шеей: круглое лицо, круглые глаза за круглыми же толстыми стеклами очков, волосы собраны в круглый пучок на округлой голове.
Тогда ей было лет тридцать пять — сорок; она была профессорской дочерью и сделала неплохую карьеру: говорили, что она собирает материал на докторскую.
К тому же она была замужем. Еще ходили сплетни, что у нее есть любовник — наш молодой заместитель директора по науке Карасин. Но я в это не верила: Карасин, молодой доктор наук, интересный и интеллигентный мужчина с хорошим вкусом, вряд ли опустился бы до Сороки, к тому же я слышала, что жена у него — красавица. Скорее всего Нина Евсеевна сама выдавала желаемое за действительное и распускала эти слухи.
Говорила Нина Евсеевна со всеми свысока, как будто читала нотацию, занудным и монотонным голосом: она была убеждена, что владеет абсолютной истиной в высшей инстанции. От нее исходила такая уверенность в себе, что не надо быть психологом, чтобы понять, что все это — от комплексов. Трудно дурнушке не озлобиться… Меня она сначала не замечала, я для нее была всего лишь очередной девчонкой на побегушках. Обратила она на меня внимание по весьма курьезному поводу: я печатала очередную победную реляцию института, адресованную в высокие сферы Академии наук, и машинально исправила ошибку в тексте.
Прочитав докладную, она прибежала ко мне разъяренная:
— Вы допустили в тексте целых три ошибки, а я же вам говорила, что здесь это недопустимо. Перепечатывайте!
Тут возмутилась я. Я не профессиональная машинистка и вполне могу сделать одну-две опечатки на странице, но ткнула она меня носом как раз в свою собственную ошибку.
