Я медленно обвела взглядом аудиторию — все молчали, никто не промолвил ни слова. Заметно побледневшая Леночка Беляева склонилась над тетрадкой, делая вид, что что-то записывает. Может, им и было меня жаль, все читали «Камасутру», все прекрасно знали, что это такое, но никто не пожелал и слова сказать в мою защиту. Все было понятно: последний курс, распределение на носу, никому не хотелось рисковать карьерой, связываясь с Лерой и комсомольской организацией, — о моей стычке с Бариновым все уже были наслышаны.
— Порнография, чистая порнография! Я этого так не оставлю!
И она действительно не оставила.
"
"Куда только меня не таскали! Где только мне не читали нотации! Местком, партком, еще какой-то ком, деканат… Не хочу об этом вспоминать. Конечно, из института меня не выгнали, не выгнали даже из комсомола, дали «строгач» за «недостойное поведение». В конце концов, все же знают, что такое «Камасутра»! Но зато какой грязью меня облили! Какие сплетни обо мне распустили! Одну из них мне для очистки совести пересказал парень из моей группы: дескать, я любовница Баринова, делала от него аборт, а пощечину ему дала за то, что он отказался на мне жениться, а не женился он, в свою очередь, потому, что я шлюха… Мерзость! Нет, не осталось у меня добрых чувств по отношению к Alma Mater.
Конечно, ни о какой карьере после этого и речи быть не могло, причем мне не светило приличное место даже в Москве — о какой загранице могла идти речь! Оставалось только пойти учителем в среднюю школу — и это после переводческого факультета! Мне собирались к тому же сделать еще одну гадость: я прознала через сочувствовавшую мне секретаршу из деканата, что меня собираются засунуть по распределению в какую-то Тмутаракань, и вовремя подсуетилась — достала справку о болезни мамы, а так как я была ее единственным чадом и вообще единственным членом семьи, то деканатская комиссия удовлетворилась тем, что направила меня учителем французского в маленький поселок возле Мытищ, сорок пять минут на электричке с Ярославского вокзала.
Я целый год там отработала, и это был самый тяжелый год в моей жизни. После того как, воюя с малолетними хулиганами, я прямо на уроке сломала парту, директриса согласилась меня отпустить подобру-поздорову. Учительница из меня вышла аховая. Мне совсем неинтересно было учить шалопаев, которым что французский, что эскимосский — все едино. К тому же я не выносила шума, который производят собранные вместе двадцать детей, даже если они и стараются вести себя тихо.
