Эти гвоздики… Когда он в последний раз приходил ко мне с цветами? Его приход больше похож на официальный визит, чем на посещение близкой подружки, «моей герлфренд», как он любил меня называть.
Но пока все эти мысли проносились у меня в голове, мы продолжали смеяться. Я рассказала Пете предысторию Марининой героической борьбы с алкоголизмом мужа. Больше всего его поразил нескрываемый ужас Саши при виде своей миниатюрной жены:
— Подумай только, такой здоровенный мужик — и боится этой крошечной фурии!
— Марина не фурия, она отважная женщина, может быть, она просто чересчур энергично взялась за дело.
Я не знала, что делать — накрывать на стол? Предложить Пете чашку кофе, как посетителю, пришедшему по делу? Одно я знала твердо: я не хочу никаких выяснений и объяснений. Когда-то нам было с ним хорошо, а теперь мы расстались — и точка. Петя сам вывел меня из затруднительного положения, заявив, что он только что пообедал, но не откажется от чая.
Ах, да, я уже и забыла, что он предпочитает чай. Я поставила чайник на плиту.
Петя вытащил из сумки бутылку французского шампанского, моего любимого, мускатного. Открыв шампанское и наполнив принесенные мною бокалы, Петя провозгласил тост:
— За твои успехи, Агнесса!
Значит, в глубине души он нас уже разделил: мои успехи не его успехи. Что ж, тем лучше. Очень мило прощаемся, как цивилизованные люди. И тут во мне шевельнулся червячок ревности. Он мне не нужен, но я предпочла бы уйти первой. Неужели я хуже, чем Анита Далакян?
Я не удержалась и высказала это вслух:
— И за твои успехи, Петя.
Говорят, Анита Далакян и молода, и умна, и хороша собой. Поздравляю.
Я попала в точку: Петя побледнел, на него было жалко смотреть. Поставив на стол нетронутый бокал, он выдавил из себя:
— Вечно до тебя доходят какие-то темные сплетни…
Я безжалостно продолжала:
— Почему темные? Для тебя — очень даже светлые. И не сплетни, а факты. Единственное, что мне непонятно, — как ты сумел очаровать ее родителей, так что они разрешили вам встречаться. Насколько я знаю, академик Далакян не слишком поощряет молодых людей без определенных занятий и с неопределенным моральным обликом…
Господи, какой черт дергал меня за язык? Какое мне дело до того, как отец Аниты отнесется к Пете? Неужели я превращаюсь в ревнивую и злобную бабу?
Петя побледнел еще больше, если это было возможно.
— А откуда он узнает про мой моральный облик? Уж не от тебя ли? — В его голосе не было язвительности, скорее отчаяние. Меня это поразило и тут же отрезвило.
