Она дергалась после каждого его шага и, когда Минамото остановился подле нее, уже едва могла подавить громкий, испуганный стук зубов.
— Чего ты боишься? — спросил он, разглядывая ее лицо в свете луны.
Вопрос ошеломил Наоми. Его она никак не ожидала услышать.
— Неизвестности, — выдохнула она, с удивлением понимая, что была предельно честной. И удивилась еще сильнее, когда услышала его негромкий смех.
— Можешь больше не бояться, — сказал Такеши и потянулся к завязкам ее кимоно.
Неторопливо разматывая метры шелковой ткани, он размышлял.
Девчонка по-прежнему оставалась высокой и угловатой, и тот бой, и отравление, и все ее глупые переживания не добавили ее телу округлости, не сгладили острые плечи и коленки. И он по-прежнему не хотел обладать ею, но…
… но порой своей наивностью и неопытностью она напоминала ему молодого дикого жеребенка. Он приручал таких лаской и терпением до тех пор, пока животное не переставало показывать свой норов.
И Такеши думал об этом, смотря на Наоми.
Она была наивной и неопытной, и казалась ему схожей с чистым листом. Он мог бы написать на нем все, что угодно. Он мог бы сотворить из нее то, что хотел.
Наоми не шевелилась, пока Такеши снимал с нее кимоно, уверенно и ловко. Несмотря на страх, она почувствовала невероятное облегчение, когда последний отрез шелка упал к ее ногам. Вес праздничной одежды наконец-то перестал придавливать ее к земле.
Ладонь Такеши — горячая и тяжелая — накрыла поверх тонкого хададзюбана то место у нее на боку, где змеился тонкий шрам.
Полученный от его руки.
Наоми прерывисто вздохнула и дернулась, и ее реакция, похоже, позабавила Такеши. Он хмыкнул, скидывая с себя традиционную накидку, и, как всегда бережно, снял с пояса ножны. Отложив их в сторону, он принялся разбирать сложную прическу Наоми, вытаскивая бесчисленные заколки, шпильки, гребешки, пока длинные черные волосы не упали ей на плечи и спину.
Наоми не отводила взгляда от его лица.
Он снял короткую куртку, и вновь на его обнаженной груди первым, что она увидела, было старое уродливое клеймо.
— Я хотел вырезать его, — вдруг сказал Такеши. — Но решил оставить. Чтобы никогда не забывать.
Он взял ее за руку и увлек на футон, заставил лечь на спину, а сам навис сверху, придавив своим телом. Шершавой ладонью провел по бедру и выше, сбирая в кулак ткань тонкой рубашки, оголяя низ живота и грудь с затвердевшими от прохлады сосками.
