В полном одиночестве она бродила по территории монастыря, слушала сперва шорох и хруст опавшей листвы под ногами, а после — скрип снега, на который та зима выдалась щедрой. В тишине, в каком-то безвременье, предоставленная самой себе, Наоми много думала и полушепотом вела с собой продолжительные беседы.
Время текло плавно, и она не чувствовала его ход. День сменялся днем, и каждый из них был похож и одновременно не похож на предыдущий, потому что с каждым новым рассветом ее боль уменьшалась, а раны — затягивались.
В монастыре под присмотром самураев жили мальчишки, чьи отцы, также входящие в самурайское сословие, погибли, и в семье не осталось никого, кто мог бы обучить их воинскому искусству. Таких детей забирали себе монахи-воины и растили их, пока им не наступала пора взять в руки оружие мужчины и не уйти из монастыря, чтобы служить своему господину.
Первые недели Наоми не могла смотреть на мальчишек без боли и подступающих к горлу рыданий. Каждый раз она представляла своего сына — сына, которого не родила, — и ей казалось, что у нее вот-вот разорвется сердце.
Но время шло, и ее боль, как ни странно, уменьшалась, и однажды Наоми провела наедине с окружившими ее мальчиками целое утро, рассказывая им о клане Минамото и прошедшей войне, и ни разу не почувствовала, что готова разрыдаться. И сердце, грозившее разорваться, билось спокойно и размеренно, и дыхание не перехватывало от жалящей боли в груди.
То, что ее уничтожало, не давало дышать, спать, есть, постепенно превратилось в тоску и горечь на языке, в тяжесть на сердце, которая болела и всегда будет болеть, но с которой она сможет жить; в ношу, которую она сможет вынести.
И спустя несколько недель после их прибытия Наоми спокойно наблюдала за своей дочерью, бегавшей по монастырю не только среди мальчишек, но и наравне с ними.
— Хоши-чан выглядит очень довольной, — как-то сказал ей Масато.
Он обычно сопровождал ее всюду, куда бы она ни пошла, и в то утро Наоми долго стояла на открытой террасе и, кутаясь в плащ, наблюдала за детьми.
На землю медленно падал пушистый снег, но ни мальчишки, ни Хоши будто не чувствовали ни его, ни холода, затеяв под присмотром старших монахов потасовку на гибких бамбуковых палках.
— Было бы странно, если бы она не была довольна, — хмыкнула Наоми в ответ.
Новости достигали монастыря всегда с большой задержкой — или же по приказу Такеши с большой задержкой их сообщали ей — Наоми не знала и не хотела знать.
