Холод металла под ягодицами… Юбка задралась, когда Даня усадил на капот чьей-то тачки.
Только лишь срезаемся взглядами, заряжаю ему по лицу.
– Иди дальше рассказывай про сестру своего друга, – шиплю свирепо, в то время как он перехватывает мои руки.
Заводит назад, вынуждая толкнуться грудью ему в грудь.
– А что я, блядь, не так сказал?
– Для тебя ЭТО главное? В отношении меня… Разве ЭТО главное?
По правде, мне охота выставить условие: «Выбирай: Артем или Я?!» Но я ведь знаю, в чью пользу будет этот выбор.
Рано. Понимаю, хоть и киплю.
– Да, это главное, Марин!
– Тогда… – задыхаюсь от боли. – Тогда пошел ты, Дань!
– Тихо ты!
– Нет, не тихо! Пошел ты к черту! Ясно?!
– Марина, блядь…
Дергаясь, сползая по капоту вниз и, ожидаемо, промежностью на его пах налетаю.
– Твою мать… Маринка… – шипит Шатохин. Резко стискивая челюсти, прикрывает веки и цепенеет. – Вот что ты за ведьма? – выдохнув это, сам ближе подается. Заставляя содрогнуться, впивается ртом мне в шею.
– Что ты за кобра, м?
– Если я кобра, Дань… – шепчу отрывисто. – То ты – огненный дракон.
Его смех гуляет по моей влажной коже дико волнующей вибрацией.
– Лады… Сожгу тебя, змеюка… Ты же этого добиваешься?
– Да, Данечка… Да…"
"Я готова что угодно ему дать. Здесь и сейчас. Поэтому, когда он лезет под юбку и тянет с меня трусы, только помогаю ему в этом, приподнимая задницу. Теряюсь мгновением позже, когда Даня цепляет тонкое кружево на указательный палец и, удерживая его на весу чуть в стороне от наших лиц, разглядывает.
– У тебя разве сейчас не должен быть менстряк? – выталкивает задумчиво. – После таблеток, Марин…
– Да… Да… – лепечу торопливо. – Все было. На следующий день! А уже закончилось… Уже закончилось, Дань!
Не признаваться ведь этому параноику, что дома я, беспокоясь исключительно о своем здоровье, спровоцировала рвоту, чтобы ядреные гормоны не всасывались, а вторую таблетку и вовсе пить не стала.
– Точно?
– Конечно! Зачем мне врать?
Давлю слабую улыбку.
– Хорошо, – выдыхает с выразительным облегчением.
– Я… – сама не знаю, что еще сказать собираюсь.
К счастью, Шатохин, запихнув мои трусики себе в карман, дергает еще ближе к себе, и я вроде как оправданно замолкаю. Изо рта вместо слов вырываются частые поверхностные вздохи. Даня трогает – именно трогает – губами мое лицо. И, будто одержимый, рваными толчками выдает свой ряд вздохов.
