Мне стало обидно до слез, но это наказание я принимаю.
Как только слышу, что ворота разъезжаются, поднимаюсь обратно в комнату. Так длится еще три дня."
"Я сижу на кровати, чувствуя себя беспричинно уставшей, когда мне звонит Лейла. Вижу на экране ее имя и начинаю дрожать. С подругой поговорить мне еще страшнее, чем было с папой.
Это же ее день я испоганила и теперь она об этом знает.
Всё, на что меня хватило, это отправить короткое сообщение: «прости». Она лайкнула смайлом и спросила: «за что, Ручеек?». Я не ответила, она не настояла.
А сейчас зачем-то набрала.
Заставляю себя перебороть желание проигнорировать входящий. Беру трубку.
– Алло… – Звучу ужасно. Сипло и бесцветно. Не хочу вызывать у людей жалость, но, судя по паузе, Лейла немного растерялась.
– Алло, Ручеек…
По первым же словам подруги становится понятно, что она не злится. Накрывает еще больше волной жалости к себе, чем когда приходила мама. Держусь несколько секунд, а потом всхлипываю. Падаю лицом в раскрытую ладонь и реву подруге в трубку.
Она успокаивает, а я только сильнее реву.
– Ну всё, Айлин… Ну всё… Всё хорошо будет, Ручеек.
Я ей почему-то вообще не верю, но стараюсь успокоиться. Между рваными всхлипами спрашиваю:
– Обо мне все говорят, да? Над нами смеются?
Под «нами» я имею в виду не нас с Митей, а семью Джемилевых. Проведенные взаперти дни привели меня к тому, что кажется, будто за нашим забором разговоры только о том, как я уронила в глазах общины всю семью.
И пауза Лейлы убеждает меня в собственной правоте.
Подруга тяжело вздыхает, я жмурюсь и снова всхлипываю.
– Это пройдет, Айлин. Я сказала Фирузе, чтобы не смела мне на глаза попадаться. В жизни с ней не поздороваюсь больше. Это она о вас сначала своей мамаше растрепала, а та уже другим понесла.
Жмурюсь, сгоняя на кончики ресниц слезы. Фируза – это вполне милая, как раньше казалось, девочка из наших. Учится на первом курсе. Мы с ней пересекались пару раз, я помогала, чем могла. Скинула ей все свои готовые контрольные. А она…
– Не пройдет, Лейла… Не пройдет… Папа ходит, как туча.
С мамой ругается. Со мной не говорит. Они Митю не примет.
Подруга снова молчит. А мне тошно от мысли, что ей со мной нужно подбирать слова.
– А ты правда любишь этого Митю?
Первым с губ рвется опрометчивое «да!». Но что-то тормозит. Смотрю в одну точку перед собой. На надоевшие розовые стены детской комнаты, которую я, кажется, давно переросла и даже не заметила.
Если честно, я не знаю. Я не уверена. Я тоже очень боюсь.
