***
Айдар
Пиздец на работе я переживаю спокойней, чем шторм дома.
О своих резких словах жалею быстро. Перегнул, конечно. Вдвоем перегнули.
Так будет еще много-много раз. Потому что жить друг с другом мы будем долго-долго.
Всю, сука, нашу бесконечно счастливую жизнь.
Я настраиваю себя на это. На этом вывожу. В частности вывожу и всеобщее непонимание. И ее непонимание тоже.
Я знаю, что страшно, малыш. Знаю, что на тебя давят. Знаю, что брат для тебя – родной человек. И верить в то, что ему придется ответить за свои поступки – нет никаких сил.
Да и я был бы совсем отбитым, не понимай, что часть моей вины в происходящем тоже есть. Вполне возможно, сам бы не попался – его подставили бы. Но он все сам. А сослагательное наклонение в реальной жизни не канает.
Но мне нужно еще немного времени. Я ищу, как распетлять. Ради нее я что-угодно распетляю. Но и говорить-то толком не могу.
Я ее не пугаю, но сейчас мы висим над пропастью. Одно неосторожное движение – сорвемся.
И это не ее вина, что зависли. Но да.
Я правда жду от нее принять меня таким, какой я есть.
Со всеми, блять, чертями. Они будут жить во мне всегда. Просто ей я их не покажу.
Я всегда буду пиздиться не на жизнь, а на смерть. Я всегда буду готов рвать связи и людей. Я не предам её, нашу семью и свои принципы, пусть они не так уже безупречны, как, возможно, хотелось бы.
Ей точно хотелось бы. Мне… Я немного дольше живу в этом мире.
Я закончу с делами. Передам материалы в суды. Её брата отпустят. Она мне ребенка родит.
Всё будет.
Всё, блять, будет. Только потерпи ты, ханым. Потерпи, Ручеек.
Я должен был сказать это ей два вечера назад, когда пообещал, что поговорим нормально. Но даже домой не попал. Ебанная работа. Сегодня может быть тоже не попаду. Мариную ее.
Несправедливо это, понимаю.
Но одна из наук, которую усваиваешь только с опытом и возрастом: почти никогда не получается так, как планировал. Просто не надейся.
Я мог бы позвонить уже сто раз. Спросить, как дела. Пообещать, что сегодня точно. Но не делаю этого.
Не потому, что дрессирую. Её за меня отлично выдрессировал отец. Но мной руководит другое: не хочу зря обнадеживать. Это нечестно, к тому же жестоко.
А вот когда вспоминаю о нем – жестокость просыпается в самом. К её семье у меня куча претензии. Несколько раз ловил себя на том, что просыпаюсь раньше, мучаюсь бессонницей и смотрю, как она спит.
А потом представляю, что на чужой подушке. Что кто-то взял бы силой. Что кто-то бы пользовался кроткостью. Не любил.
