А развалина не только другим, себе не нужна, — опустила баба голову, вздохнула. В уголках губ морщины обозначились. Следы раздумий, сожалений, утрат. — Пришибут тебя где-нибудь под забором ворюги поганые. И никто не сумеет ни помочь, ни спасти. Закопают, как собаку бездомную.
— Кончай пиздеть, — сказал с трудом Тимофей.
Глянув на себя в зеркало, он смочил лицо настоем чистотела и сразу почувствовал действие этой травы: перестали ныть ушибы. Даже синяки заметно побледнели. Прошла опухоль. Ссадины очистились, и лицо уже не походило на харю страшилы.
— Баба ты, Дарья. Мужика не поймешь, — сказал Тимка, схватившись за скулы.
Дарья стакан с настоем девясила подала:
— Полоскай рот. К вечеру полегчает.
Тимка послушно делал все, что велела Дарья.
Женщина, тихо уговаривая, накормила мужика сметаной, медом. А к вечеру, отлежавшись на диване, Тимка и вовсе повеселел. Лицо очистилось от синяков и ссадин, десны перестали ныть.
Тимоха уже не ползал, а ходил по дому уверенно. Заглядывал в каждый угол.
А когда в кладовку всунулся и увидел припасы, вовсе обомлел:
— Тут, не вкалывая, целой «малине» три зимы без горя кантоваться можно!
— А ты себе такое сделай! — захлопнула Дарья кладовку.
— В кочегарке, что ли?
— Я тоже хоромы не враз получила.
— Тебе участковый помог. Не задарма, наверное? — схватил Дашку за плечи. В глаза уставился.
— Козел ты паршивый! Не тронь покойного! Ничего промеж нас не было. И ни с кем не маралась. С Тихоном жила. И все тут! Хватило с меня. Никого больше не подпущу к себе!
— Никого? И меня? — оглядел бабу жадно.
— А ну остынь! Не то напомню тебе недавнее! — отскочила баба к печке и схватилась за ухват.
— Ты что? Не живая, не хочешь мужика?
— Мараться не хочу!
— А как хочешь? Пусть по-твоему будет. Лишь бы обоим хорошо было. И тебе, и мне.
— Что в том хорошего, дурак! Думаешь, — не знаю? Поелозишь пять минут, а трепу до конца жизни хватит! Убирайся!
— Стой, Даша! Я уйду. Как мама родная, клянусь. Но ты с катушек валишь.
Пять минут… Треп. С кем ты жила, бабонька милая? Кто ж о том треплется? Ты ж пойми: баба, если она всего-то на ночь, частью души становится. И памяти. До конца дней. Где ты слышала, чтоб о таком трепались? Это равно себя на помойку бродячим псам кинуть. О таком не ботают. Это помнят. С радостью. И почему ты о том не знаешь? Были у меня женщины. Всех помню. Каждую. Как цветок в радуге. Все хорошие. Каждая. Но и ничего больше не скажу. Все остальное — мое.
