Кто-то из фартовых погладил по кентелю лавкой. Перед глазами закрутились хохочущие рожи. Услышал сквозь звон:
— Ожмури его в параше!
Тимофея будто током прошибло. Вскочил. Лицо серое. Сплошная злоба с кулаками. Кого, где и за что бил, не разбирался."
"Подвернувшемуся сявке так поддал в глаз, что тот навсегда остался в циклопах.
Тимка не чувствовал боли ответных ударов. Весь в крови, в синяках, он дрался остервенело. Вбивал под шконки и в стены тех, с кем недавно кентовался. Он выбивал зубы, ломал ребра, топтал ногами фартовых — за свое.
Приметив, что бугор пытается встать, прихватил за горло:
— Отдай башли, падла! Не то замокрю!
Бугор несогласно мотнул головой. Тимка въехал ему сапогом по ребрам. Но кто-то шустрый сбил кочегара с ног. И фартовые, налетев кучей, измордовали Тимоху до мокроты и выкинули из барака.
Увидев его утром, Дарья насмерть перепугалась. Тимоха еле передвигался по котельной.
— За что тебя так уделали? Сюда приходили?
Тимка отрицательно мотнул головой.
— Встретили? Вызвали из бани? Неужели сам к ним пошел? Зачем? Ведь убить могли! — всплеснула руками.
Тимке даже говорить было больно. До вечера еле дотянул. И Дарья, заглянув в котельную после работы, увела его по потемкам в дом.
Там разула, раздела. И, заварив чистотел, обмыла ссадины, ушибы. На шишки и синяки толченный с солью лук приложила. Ноги, руки растирала заячьим жиром. До утра отпаивала лимонником, аралией.
К утру Тимка заметно повеселел. Сам вставать научился. И хотя рот открыть еще не мог, глазами улыбался.
Уж очень понравилось ему в Дашкином доме. Чистом, красивом, сытом, пропахшем душистыми травами.
— Ты спи. Сегодня у нас выходной. Сил набирайся.
Постирала баба Тимкино белье, потом зашила, выгладила.
Тимка молча наблюдал за нею: заботливы и неспешны руки
ее, спокойно лицо. Эта баба кому-то подарком стала бы. А вот одна прозябает столько лет!
Дашка поймала на себе его сочувственный взгляд. Вздохнула.
— Так-то, Тимоха. Жизнь уже на закат. А я все за свои молодые грехи мучаюсь.
Все не отмолю никак. И хотя жизнь, считай, прошла, никто не любил меня. Словно клеймо проклятия иль проказа на мне. А все потому, что в прежние годы не умом жила. Теперь-то уж ладно. Опоздала я. Не будет семьи… Хотя иной раз обидно бывает. За то, что ничего воротить нельзя. Вот и ты… Куда годы тратишь? На что живешь? Без радости, без семьи, как кобелюка. А старость придет, за всякий день спросит. Вот только вернуть, как и я, ничего не сможешь. Поздно будет.
