— В паре метров от места убийства Малаховой были найдены отчетливые следы женской обуви тридцать шестого размера. Предположительно подошвы домашних тапочек.
— А Богданова выскочила из дома в тапочках? — Полковник Огарев снова представил дочь в домашних тапочках и ночной рубашке на улице ночью.
— Именно. В домашнем костюме и в тапочках.
— А нашли ее абсолютно голой?
— Так точно, товарищ полковник. Нашли далеко от места, где была убита Малахова.
— Так почему ты решил, что это дело рук нашего маньяка? Из чего следует, что Богданова стала свидетелем убийства? Погоди, закончу за тебя.
— Он заерзал в кресле, даже о времени забыл, хоть оно безжалостно поджимало. — Она стала свидетелем убийства, как-то проявила себя, попала к нему в руки, но он ее почему-то не убил и не изнасиловал. Просто раздел и оставил на другом конце города. Так ты думаешь?
— Приблизительно, — осторожно ответил Воронов. Прекрасно понимал, как нелепо все это звучит.
Никита был прав, когда предостерегал его от откровений с начальством.
Вид у Огарева был так себе. Недоверчивый, прямо скажем.
— А почему он ее не убил?
Полковник полез из-за стола. Схватил с тумбочки папку с документами, подготовленными для совещания. На Воронова он уже не смотрел. За уши притянута эта история с этой, как ее там, Богдановой.
На другом конце города. Найдена живой. При чем здесь маньяк, который после себя оставляет выжженное поле? На его счету уже четвертая убитая, над которой он надругался после смерти.
— Почему твоя Богданова осталась жива, капитан? — Огарев с жалостью глянул на него от двери и выразительно указал подбородком на выход.
— Не вижу связи, капитан. Вообще не вижу связи.
— Я пока тоже не очень, но что-то подсказывает… — Воронов протиснулся в приемную. — Что-то подсказывает, товарищ полковник: Богданова знает больше, чем говорит. И очень боится.
— Только с чего ты решил, что она боится именно маньяка? — Огарев уже широко шагал по коридору. — Может, она мужа своего боится? После прогулки по городу голышом, а, капитан?
— Прошу прощения, товарищ полковник, но мужа она не боится.
— Почему? — Он даже остановился.
Он лично свою жену на цепь бы посадил, случись в его жизни подобное. Тьфу-тьфу-тьфу!
— Ты же сказал, что она не первый раз из дома сбежала, разве нет?
— Не первый. Но она убегала не потому, что боялась мужа, а чтобы не поколотить его.
— Чего-чего?"
"Они уже вышли на улицу. Накрапывал дождь, противный, мелкий, с ледяным ветерком. Но Огарев этого, кажется, и не заметил.
