У них выход прямо из кабинета на улицу. Погрузили в багажник машины, она всегда у них наготове стояла. Довезли до крематория, там совсем рядом. И спрятали в неработающем холодильнике, чтобы ночью…
Воронов запнулся. Выговорить то, что собирались сделать с Ариной эти двое, было трудно.
— Он мне все рассказал, — отозвалась Арина, прижимаясь к мужу. — Про свой первый раз.
— Мы о нем знаем, — кивком подтвердил Воронов. — И про все их фальсификации с результатами анализов. Не все девушки клевали на их наживку. Некоторые пересдавали в других местах для верности.
Но те, что клюнули, погибли. Сволочи… Как земля носила…
Остаток пути до дома, где жили Богдановы, они проделали молча. Или почти молча, если не считать слабого шепота Арины, обещающей мужу родить маленькую-маленькую девочку, сильно похожую на нее. Как он и хотел…"
"Воронов все слышал, хотя и усиленно старался выглядеть глухим. Высадил супругов у дома, пообещал не сильно досаждать с допросами, простился и поехал домой.
В дороге ему позвонил полковник, поздравил с завершением сложного дела.
И намекнул на досрочное получение очередного звания.
— Я не понял, ты не рад, что ли? — возмутился полковник.
— Почему? Рад. Устал просто. Вымотался, — не соврал Воронов.
— Аа-аа, ну бывай тогда, без пяти минут майор. Завтра-то не сильно торопись, выспись. Бывай… И это, Володь, ты это… Радуйся уж как-нибудь убедительнее…
Полковник простился. Володя со вздохом швырнул телефон на соседнее сиденье.
Рад он. Конечно, рад. И что убийца пойман со своим сообщником.
И что у Богдановых все наладилось, хотя пройти им пришлось ого-ого через что! И званию он рад, конечно. Но с пустотой в душе, которая его всегда накрывала в таких вот случаях, он ничего поделать не мог. Ничего! И девочек погибших вернуть не мог. И слезы высушить на лицах их родных — тоже. Это всегда перевешивало все его радости. Всегда…
Он вдруг вспомнил, что дома у него пустой холодильник, и свернул по пути в супермаркет. И там нарочно долго бродил с тележкой между стеллажами, хватая все подряд.
Хмурый, небритый, пропахший чужим куревом, он бездумно наполнял тележку продовольствием. Оттягивал, насколько это возможно, чтобы не привлечь внимание охраны, момент возвращения в пустой дом.
Он точно знал, что не станет себе ничего готовить. Точно знал, что ничего не станет есть, аппетит в такие минуты отсутствовал. Завалится в одежде на незастеленный диван и уснет тяжелым сном, хорошо бы без сновидений. А утром…
А лучше не думать, что будет утром.
