Остальные же… просто бесполезные людишки в возрасте, не желающие вписываться в окружающий мир и требующие себе руководящих постов и персональных пенсий на основании того, что они «старые большевики». Эти все рвались обратно. На свои дачи в Павшино. Старый кузнец водил их на плато ушедших богов и у двоих таки получилось вернуться. Для нас – исчезнуть. Остальные померли своей смертью и похоронены в одном горном замке, где их неплохо содержали на «персональной пенсии», чтобы не допускать их к общению с обычными людьми.
Это было бы неразумно из-за их безумных идей социального переустройства общества.
Мы давно уже вели разговор на огемском языке, потому как познания Ремидия в русском были на уровне туриста. Хотя несколько фраз он произносил чисто и четко. И неплохо умел ругаться русским матом.
– Мичурин вроде бы не был лысым, – сказал я, припоминая портрет в аудитории академии, когда нашлась пауза в монологе Ремидия. – Может ваш садовник говорил про Лысенко?
– Возможно, – пожал плечами маркграф, – но мне с детства запомнился именно лысый Мичурин.
А садовником Иван был очень неплохим. С фантазией.
Ремидий потянулся, заглянул в вагонное окно и переключился на другую тему.
– Однако подъезжаем к вокзалу. Но разговор наш, Савва, не кончился. Приглашаю к себе.
– Может лучше вы ко мне, ваша светлость? – предложил я. – Жена будет рада.
– Наглец… – улыбнулся Ремидий. – Такой визит надо еще заслужить. Это круче ордена будет. Так что едем во Дворец. Заодно покажу тебе Иванов сад.
Там все осталось в неприкосновенности как при нем, и за этим следят.
* * *Хорошо, что я заранее приказал вызвать мне по телеграфу коляску к вокзалу во Втуце, а то Ремидий как-то не разбежался приглашать меня в свою карету. И тащился я за их экипажным поездом один. С кучером и денщиком. Но те оба на облучке сидели, и думать не мешали.
Как вспомню собственное охудение при звуках русской речи из уст Ремидия так стыдно становится. Не вышло из меня Штирлица, не вышло… Расколол меня маркграф до самой задницы только по выражению моей обалдевшей рожи неожиданно услышавшей подзабытую уже родную речь от того, от кого ее можно было ожидать в последнюю очередь.
– И вам не хворать, – ответил я тогда на автомате.
Поперхнулся, прокашлялся и спросил, прислушиваясь к перестуку чугунных колес на рельсовых стыках, также по – русски.
– Когда вы догадались?
– Давай говорить по – огемски, охрана этого языка не знает.
