А Самира уже было не спасти. К тому же он, возможно, получил по заслугам. Возможно, все это произошло не случайно – потому что никто не должен оставаться безнаказанным, убив свое дитя.
У меня за спиной раздался голос Тома:
– Я этого не хотел… Это он начал… Он…
В тот миг я приняла решение. Зачем разрушать еще одну жизнь? Разве мы недостаточно страдали?
Я поднялась на ноги, подошла к Тому и влепила ему звонкую пощечину.
Он встретил удар, даже не моргнув глазом, не сделав попытки увернуться.
– Соберись! – велела я.
– Сейчас ты пойдешь домой. А этого… никогда не было.
Он промолчал.
Я огляделась вокруг. В паре метров от Самира на снегу валялась шапка Тома – нежно-голубое пятно на белом.
– Забирай ее!
Я указала на шапку, и Том сделал как я сказала.
Тогда я опустилась на колени и принялась ползать вокруг тела по земле, раскапывая руками снег и прощупывая слой насквозь промерзшего мха, вороша хрупкие листья и острые ветки.
Пальцами я ощутила металл – это были монеты. Я собрала их. Чуть дальше – несколько чеков, которые ветром отнесло к поросшей вереском кочке.
Я схватила их и скомкала в маленькие плотные шарики.
– Держи, – сказала я, вставая на ноги.
Том, уставившись на меня непонимающими глазами, послушно взял то, что я ему протягивала, и засунул в карман.
– А теперь проваливай, – велела я. – Исчезни!
И он устремился прочь – худощавая фигура в серебристом свете луны.
* * *– Ты что-то видела в тот вечер, когда был убит Самир? Что-то, о чем не стала рассказывать?
Разумеется, видела.
Не просто видела – я приняла в этом участие.
И тем не менее я солгала. Потому что бывает такая правда, которую никому нельзя открывать.
55
– Все было очень вкусно, Винсент, – говорю я, откладывая ложку.
Он улыбается и знаками благодарит меня.
– Ты положил туда шпинат и горошек?
Он кивает и знаками продолжает: и томаты, и пряности тоже.
Я смотрю на сына: он больше не ребенок. Это коренастый тридцатилетний мужчина с седеющими волосами, которые к тому же начинают редеть на затылке.
Тем не менее это все еще он – тот же огонек в глазах, та же любовь к кулинарии и выпечке. Практически безграничная способность к эмпатии и непоколебимое упрямство, которое до сих пор выводит меня из себя.
– Я все приберу, – говорю я ему. – Иди, посмотри видик.
Он корчит рожу и поспешно знаками поправляет меня: не видик, а «Нетфликс».
– Хорошо-хорошо, прости. Я состарилась, честное слово.
Винсент широко улыбается, встает и выходит из-за стола.
