Она просто сидела, обнимала меня, когда это было необходимо, и потягивала свой кальвадос.
Амели закрыла за мной дверь, и стало тихо, за исключением завывания ветра, который бушевал в кронах деревьев – тем вечером ветер поднялся почти штормовой.
Услышав крик, доносящийся из леса, я остановилась, обернулась на звук и прислушалась. Потом стала пробираться среди деревьев. В свете луны, которая то скрывалась в облаках, то снова появлялась на небе, я аккуратно переступала через поваленные ветки и валуны.
Мне кажется, я тоже кричала.
– Ау?
Да, я точно кричала. Потому что звуки были такие, будто кто-то находился при смерти."
"А потом я заметила кроссовку. Кроссовку Самира. А в следующий миг – ноги. Одна из них дрожала, и повсюду на снегу вокруг были пятна крови.
И я побежала, я помчалась к человеку, которого когда-то полюбила, которого, возможно, все еще продолжала любить. Я так надеялась, что он жив, что все еще будет хорошо – знаю, тщетно, но ведь надежда покидает человека последней.
Два шага, три. Может быть, четыре, не помню точно.
И я оказалась на поляне.
Том сидел верхом на теле Самира. Обхватив его голову руками, он раз за разом ударял ею о большой камень. Глухой звук эхом отдавался среди деревьев.
– Том! – завопила я, подскочив к ним. – Прекрати, Том!
Он замер, но голову Самира не выпустил. Потом поднял взгляд – в нем читалось почти удивление – и что-то неразборчиво пробормотал.
Я опустилась на колени.
– Господи, Том. Что же ты натворил?
Лицо Тома не выражало никаких эмоций, глаза были пусты.
– Он убил Ясмин, – прошептал Том.
Потом он выпустил голову из рук, медленно поднялся на ноги и на несколько шагов попятился. Его руки были покрыты кровью – кровью Самира.
Я склонилась над Самиром, силясь услышать дыхание, которого уже не было слышно. Силилась нащупать пульс, который уже затих. Под его головой расплывалось целое озеро дымящейся на морозе крови.
Меня настигло горе – тот плач, что лишь притаился в груди после разговора с Амели.
– Что же ты натворил, Том? – повторяла я.
– Что же ты натворил?
Перед глазами замелькали воспоминания: вот Том, еще ребенок, ранимый и чувствительный малыш. А вот безразличное, ярко накрашенное лицо Ясмин. Вот суд над Самиром и мое отчаяние, когда я поняла, что он виновен.
Помню мысли, которые роились в голове тогда, на той поляне. Мое решение казалось логичным и справедливым, как будто кто-то наделил меня правом вершить справедливость. У Тома вся жизнь была впереди, он заслуживал второго шанса.
