Словно прочтя мои мысли, Мария спрашивает:
– У тебя есть дети?
Я качаю головой.
– Не сложилось.
Она пытливо смотрит на меня."
"– Странно, – произносит Мария. – Мы же в самом деле много общались. Я имею в виду то время. И тем не менее так мало друг о друге знаем.
– Жизнь вообще странная штука.
– В точку.
Она замолкает, опустив взгляд в чашку, и на ее губах появляется легкая улыбка.
– Знаешь, я на тебя так злилась.
– На меня?
Она со смехом проводит рукой по своей волнистой шевелюре. В этом жесте мне чудится какая-то неловкость, словно Марии стыдно за свое признание.
– Но почему? – удивляюсь я. – Я плохо себя вел?
Новый взрыв смеха.
– Нет. Наоборот. Ты мне нравился, ты был хорошим. Спокойным, сочувствующим. Надежным маяком в том аду. Но потом ты вдруг пропал, и мне пришлось общаться с этой ужасной женщиной.
– Ты имеешь в виду Анн-Бритт?
Мария кивает.
– Она была как пороховая бочка, – соглашаюсь я. – Не знаю, что с ней сталось, даже не уверен, жива ли она. Ей, должно быть, сейчас под восемьдесят.
– Почему ты пропал?
Мария долго на меня смотрит влажными, почти умоляющими глазами.
– Я… – Слова слипаются в ком. Я пытаюсь вытолкнуть его, а он только прячется еще глубже у меня в груди. – У меня кое-что случилось, – отвечаю я. – Я…
Она наклоняется вперед, накрывает мою ладонь своей и заглядывает мне в глаза, словно догадываясь, как мне непросто.
Тепло ее ладони согревает, и в груди начинает шевелиться что-то, дремавшее долгие годы. Ее прикосновение так естественно – в нем нет чувственности, только сопереживание, и в отличие от всех прочих физических контактов, что были у меня с женщинами после ухода Ли, за это прикосновение мне ничего не нужно отдавать взамен.
Взгляд ее тверд, она как будто прозревает самую мою суть или, скорее, подводит меня к зеркалу, в котором я впервые за годы осмеливаюсь разглядеть себя – таким, какой я теперь есть.
Я делаю глубокий вдох, собираюсь с силами и пытаюсь подобрать нужные слова.
– Я пропал, потому что…
Из гостиной доносится очередной вопль.
На этот раз это не шум веселья, а обуянный ужасом крик боли.
Мы вскакиваем со стульев и спешим к девочкам.
Старшая возвышается над младшей, распростертой на полу, и раз за разом лупит малышку по голове. Фатиновая юбочка взлетает и опускается в такт ударам.
– Чертова шлюха, – шипит она.
– Господи, Эбба! – выдыхает Мария, подскакивает к ней, хватает за руки и оттаскивает от младшей сестренки.
