Было холодно, но в тот момент, когда я встал на замерзшую землю, меня окружило тепло. Волки бросились ко мне, возбужденно лая, кусая мои пальцы, кисти и руки. Джо встал на задние лапы, положив передние мне на плечи. Он лизнул мое лицо, а я все смеялся и смеялся.
Томас сел, ожидая. Затем издал низкий рык. Остальные замерли вокруг меня и расступились. Когда Альфа поднялся на ноги, я услышал мамин вздох.
Его шаги были медленными и решительными. Томас подошел и положил голову мне на плечо, обвиваясь шеей вокруг моей, нос скользнул по коже и волосам.
Из его груди вырвалось рокотание, тихое и довольное. Это был первый раз, когда я позвал их сам. Он гордился мной.
Я стану совершеннолетним через семь месяцев, но, должно быть, я все еще не был мужчиной, потому что мне пришлось сморгнуть слезы.
— Мой отец умер, — прошептал я. Джо заскулил, но не подошел ближе. — Мама думает, мы одиноки.
Рокотание в груди Томаса стало громче, и через узы, что протянулись между нами, я слышал: «ш-ш-ш нет ты не одинок здесь мы здесь не плачь СынСтая не плачь ты никогда не будешь одинок».
Я запустил руки в его шерсть и крепко вцепился в него. Томас позволил предаться этой скорби, потому как знал, мне нужно всего пару мгновений.
Они прошли, как обычно и бывало.
Томас слизал слезы с моих щек, и я тихо рассмеялся.
Он прижался своим лбом к моему, и я сказал:
— Хорошо. Теперь я в порядке. Спасибо.
Томас повернулся к моей матери. Она тихонько выдохнула, шокированная, и сделала шаг назад, ее тело била дрожь.
— Все хорошо, — напомнил я.
— Это сон, — прошептала она.
— Нет.
— Окс! — воскликнула она. — Что это!
Томас встал перед ней, склонив голову. П+рижался носом к ее лбу, и она выдохнула:
— О…
ГЛАВА 11
БОРОТЬСЯ ЗА МЕНЯ/СЕМЬЯ ДЛЯ НАС — ВСЕ
— В каком странном мире мы живем, — произнесла мама, а затем рассмеялась.
А после заплакала.
Стая обнимала ее, пока не взошло солнце и не наступило утро.
* * *
Дни шли своим чередом.
* * *
— Мама в курсе, — признался я.
Гордо закрыл глаза. Я чувствовал связь между нами, пока он пытался взять под контроль свой гнев. Фиолетовый с оттенками синего. Смешиваясь, получался золотой, и я давил на него, пока не понял, что это ревность. Резкие цвета поблекли, когда Гордо наконец выдохнул.
— Это твоя стая, — ответил он, на его лице появилась пустая маска безразличия, а голос прозвучал равнодушно.
Мой фиолетовый запульсировал.
— Папа умер.
Синий, синий, синий.
— Окс. Мне так жаль.
