Повернулся к экзекутору и тихо сказал, явственно шевеля губами:
— Проверка, Мартынушка, проверка. Работа ближе к вечеру будет.
— А-а, — протянул длиннорукий и кивнул на Митю. — Это кто, родственник ваш?
— Внучок, — не моргнув глазом, соврал советник и потрепал Митю по волосам. — Иди пока, Мартын, отдыхай.
Подвёл Митю к помосту, стал показывать.
— Гляди, сиденье с кресла снимается. Вот так. Потом с попавшей в сей силок особы стягиваются портки или же задирается платье, это уж смотря по принадлежности пола. И начинается работа.
Я увещеваю в верхней комнате, словами, и с надлежащей вежливостью, ибо персоны-то всё непростые, благородного звания. А Мартын увещевает снизу. Иной раз, — Прохор Иванович подмигнул, — и согрешишь, если баба нестарая да в обмороке сомлеет. Спустишься, снизу на неё поглядишь. Больше ни-ни, упаси Господь. Ну рукой погладишь, это бывает.
— Их вон той плёткой секут, да? — боязливо показал Митя на страшное семихвостое орудие.
— Когда разговор лёгкий — к примеру, с дамой по сплетническому делу — то прутиком.
Если же надо от человека ответ на важный вопрос получить, то, бывает, и семихвосткой. Покается твой капитан-поручик, как на исповеди.
Митя вспомнил, как Зефирка преображенца за палец цапнула, а тот решил, что крыca, и всё равно нисколько не испугался, руки не отдёрнул.
— А если не расскажет? Пикин, он знаете какой.
Спросил больше для порядка. Сам-то, конечно, понимал, что расскажет Пикин, никуда не денется. Один раз, тому три с лишком года, Митю тоже высекли. Братец Эндимион подстроил: разбил каминные часы, а свалил на маленького, благо тот ещё пребывал в безмолвии.
Митя хотел снести муку стоически, как Муций Сцевола, да не вышло — орал от боли благим матом. Так то розги были, и секли легонько, по-детски, а тут вон как. Всё на свете расскажешь.
— Ну, а если ему мочёной в соли семихвосточки мало будет, — сладко сказал Маслов, — то у Мартына для таких молчунов ещё тисочки есть знатные, на чувствительные отростки фигуры. Такому кобелю, как Пикин, в самый раз будут.
Запоёт соловьём.
При чём тут тисочки и почему Прохор Иванович назвал преображенца кобелём, Митя не понял. Если ругаются, то обычно говорят про плохого человека «пёс» или «собака». Если совсем осерчают — «сука»."
"— Сначала мы с Мартыном его в мягкость введём, — объяснял далее тайный советник. — Ты пока в тайнике посидишь. Видал в гостиной зеркало? Оно с той стороны пустое, и преотлично всё видно. А как Пикин дозреет, крутить начнёт да юлить, я тебя кликну.
