Митя их толком не рассмотрел, не до того было. А в невеликой, славно протопленной каморе (в углу поблескивала бело-синими изразцами большущая голландская печь) воровка прыгнула на лавку, с лавки на портьеру, с портьеры под потолок и вдруг исчезла.
Что за чудо?
Митя пригляделся — вон оно что! Печь шла не до самого потолка, там была щель, этак с пол-аршина. Надо полагать, для циркуляции нагретого воздуха.
По портьере лазить человеку невозможно, поэтому со скамьи он вскарабкался на подоконник, опёрся ногой на медную ручку заслонки, другой встал на приступку, ухватился за фрамугу, а там уже можно было и до печного верха дотянуться.
Ну вот и встретились, мадемуазель Зефира! В узком, тёмном надпечье передвигаться получилось только ползком. В носу щекотало от пыли, и мундир с кюлотами, наверно, запачкались, но зато пропажа была возвращена — мартышка без боя вернула пряжку, сама протянула.
Выходило, что она не подлая и не жадная. Оказавшись на печи, угомонилась, дразниться перестала. Может, она вовсе и не бежала от Мити, а к себе в гости звала?
А судя по некоторым признакам, именно здесь, на печи, находилось Зефиркино жилище или, вернее сказать, её эрмитаж, куда посторонним доступа не было.
Когда глаза приобвыклись с темнотой, Митя разглядел разложенные по кучкам сокровища: с одной стороны пол-яблока, несколько коржиков, горку орехов; с другой — вещи поинтересней. Золотая ложечка, большой хрустальный флакон, ещё что-то, переливавшееся голубоватыми бликами. Взял в руку — алмазная звезда.
Верно, та самая, утащенная у незадачливого старичка. Надо вернуть, то-то обрадуется. Во флаконе темнела какая-то жидкость. Духи?
— Нехорошо, — сказал Митя хозяйке. — А если каждый начнёт таскать, что ему нравится? Это у нас тогда как во Франции выйдет — революция.
Зефирка погладила его сухой лапкой по щеке, сунула огрызок печенья — угощайся, мол.
— Мерси. Давай-ка лучше отсюда слезать, не то…"
"Тут в комнате раздались шаги — вошли двое, а то и трое, и Митя замолчал. Ах, нехорошо.
Найдут на печи, да ещё с ворованным. Не ябедничать же на Зефирку, тварь бессловесную и к тому же, как выяснилось, нескверную сердцем.
— …Будто мало девок! Никогда не мог понять, почему нужно непременно упереться в какую-нибудь одну! — произнёс мужской голос, показавшийся знакомым. — Ведь суть-то одна, вот это, и ничего более. — Раздалось лёгкое пошлёпыванье, будто стучали ладонью по ладони или, скорее, по сжатому кулаку, после чего говоривший продолжил.
