В спальне у меня была, в сапоге. Думал, никто не залезет. А нынче утром сунул руку — пусто.
— Это Маслов, — простонал итальянец. — Он, ворон, больше некому. Тогда непонятно одно: почему вы ещё на воле? Или не опознал? Навряд ли. Он у старухи каждый день, не мог не заметить, что склянка точь-в-точь, такая же. А если… Тс-с-с! Что это? Вон там, на печи!
Ax, беда! Выдала Митю несмышлёная Зефирка. Надоело ей тихо сидеть, зашебуршилась, заелозила, да и брякнула каким-то из своих сокровищ.
— Мышь.
— Странная мышь, со звоном.
Ну-ка, кликните слуг.
— Зачем слуг? Сам взгляну. Я, Еремей Умбертович, ужас до чего любопытный.
Внизу, совсем близко, загрохотало — это Пикин лез любопытствовать. Не торопился, лиходей, да ещё напевал хрипловатым голосом:
Ни крылышком Амур не тронет,Ни луком, ни стрелой.Псишея не бежит, не стонет —Свились, как лист с травой.В щель просунулась ручища, блеснув золотой пуговицей на обшлаге.
Митя вжался в самую стену, затаил дыхание. Да где там — не укроешься: капитан-поручик шарил обстоятельно, не спеша.
Парапетам, парапетам, согласием дыша.Та цепь тверда, где сопряженна с любовию душа…Глава пятая
ИСТРЕБЛЕНИЕ ТИРАНОВ
Едва цепь, соединявшая душу Ивана Ильича Шибякина с телом, оборвалась, как сразу же выяснилось, что всё обман — никакого конца света не предполагается. Небо немедленно посветлело, облака из чёрных снова стали белыми, да и солнце передумало гаснуть. Какой там — оно засияло ещё пуще, торопясь завершить свой недолгий осенний маршрут.
Когда же на город сошли густые ноябрьские сумерки, Николас Фандорин оторвался от уютно мерцающего экрана, потянулся и подошёл к окну."
"Одуревшему от программирования взору Москва явилась странно расплывчатой и даже, выражаясь языком компьютерным, глючной. На первый взгляд обычный вечерний ландшафт: разноцветные рекламы, волшебно-светозарная змея автомобильного потока, извивающегося по Солянке, подсвеченные прожекторами башни Кремля, вдали — редкозубье новоарбатских «недоскрёбов».
Но, если присмотреться, все эти объекты имели различную консистенцию, да и вели себя неодинаково. Кремль, церкви и массивный параллелепипед Воспитательного дома стояли плотными, непрозрачными утёсами, а вот остальные дома едва приметно подрагивали и позволяли заглянуть внутрь себя. Там, за зыбкими, будто призрачными стенами, проступали контуры других построек, приземистых, по большей части деревянных, с дымящими печными трубами.
