Чем выше поднимался Митя, тем больше глаза привыкали к этому сгущённому сиянию, и вот уже он летел не через черноту, а через янтарный свет, и что-то начинало просвечивать там, впереди — не то круг, не то некое отверстие. Митя сделал усилие, чтоб лететь ещё быстрее, так ему не терпелось побыстрей разглядеть, что это за штука.
И он услышал голос — скрипучий, древний-предревний. Голос произносил что-то неразборчивое, но явно звал его, Митю. Однако именовал не Митей, а каким-то другим, не известным ему прозванием.
— Маалой, — взывал голос.
— А, Маа-лой!
Стало быть, такое здесь, на небе, у него будет имя? Сначала был Дмитрий, потом Митридат, а отныне Маалой?
Он раскрыл глаза пошире и увидел: то, что издали представлялось ему кругом или отверстием, на самом деле — лик.
Вглядевшись в это лицо, он задрожал — такое оно было страшное: сморщенное, с косматыми седыми бровями, загнутым носом, а посередь носа бородавка.
И чудесный свет вдруг померк, снова стало темно. Митя заклацал зубами от холода и увидел, что вовсе он не на небе, а на снегу, под чёрными елями, а над ним склонилась жуткая старуха, вся замотанная в грязные платки.
— Малой, эй, малой, — проскрипела она своим дребезжащим голосом. — Ты чего? Примёрз? Ну-тко, ну-тко. — И потянула к нему свои костлявые пальцы."
"Это Баба Яга, понял Митя, нисколько не удивившись, однако перепугался сильно, ещё больше, чем давеча волка. Костяная нога, седые усищи, железны зубищи. Ещё премудрый Д'Аламбер писал (или барон Гольбах? — голова промёрзла, утратила ясность), что не всё в народных преданиях суеверие и вымысел.
Сказочные драконы, к примеру, суть воспоминание о старинных пресмыкающихся, некогда населявших планету, и ныне остовы тех чудищ в разных местах откапывают. Вот и Баба Яга, выходит, не суеверие, а всамделишная лесная ведьма.
Сил сопротивляться злым чарам не было. И когда Баба Яга, кряхтя, взвалила Митю себе на закорки, он только жалобно захныкал. Она же тащила его куда-то — должно быть, за тёмные леса, за синие озёры, в чёрные болота, в глубокие норы — и ворчала:
— Ишь чижолый.
Куды чя? До мельни? Не шдюжу, не молодайка. А вот я чя к Даниле-угоднику, ага. Пушкай он, Данила. Ага.
Смысла её заклинаний он не понимал, ибо от холода, слабости и страха мозг совсем перестал источать мыслительную эманацию. Осталось только дикое, тёмное, из самого раннего детства: сейчас Баба Яга приволочёт добычу в свою избушку на курьих ножках и сожрёт, а косточки выплюнет.
Уйти на достойный, античный манер не получилось.
