День почти совсем померк, и кусты с деревьями сомкнулись тесней. Заблудился, понял Митридат. И ещё понял, что здесь, в зимней чаще, прочитанные книги и мудрые максимы не помогут. Глупей всего, что вдруг вспомнилась песенка, которой мучила глупая нянька в первые, молчаливые годы Митиной жизни: «Придёт серенький волчок и ухватит за бочок». Так и увидел наяву, как за тем вон кустом вспыхивают два фосфоресцических огонька, а потом на тропинку бесшумной тенью выскакивает и сам Canis lupus, столь распространённый на русской равнине, подпрыгивает на своих пружинных лапах и впивается острыми зубами прямо в бок.
Куст взял и вправду шевельнулся. Ойкнув, Митя шарахнулся в сторону, потерял эквилибриум и упал. Никакой это был не волк, а большая птица. Видно, сама напугалась — заполоскала серыми крыльями, вспорхнула кверху, заухала.
Нога! Ой, больно!
Потерпел немножко, снегу пожевал, вроде полегче стало. Но когда попробовал встать, закричал в голос. Ступить на ногу не было никакой возможности.
Сломал, не иначе.
Кое-как дополз до ближайшего дерева, сел спиной к стволу.
Это что же теперь будет, а?"
"Вот когда следовало испугаться — не по-младенчески, серого волчка, а по-настоящему, по-взрослому, ибо скорое окончание собственной жизни обрисовалось перед Митиным рассудком во всей строгой и логической очевидности: идти невозможно, надвигается ночь, и если не загрызёт волк или рысь, всё одно часа через два замёрзнешь насмерть.
Но, может, оттого, что смертная погибель выглядела такой неминучей, страха Митя не ощутил.
Скорей для очистки совести, нежели для проверки, попробовал подняться ещё раз, убедился, что ни идти, ни даже стоять не может. Подумал — не поползти ли назад? Отверг. Больно долго бежал, а потом шёл, столько не проползёшь. Да и к чему? Ну, выберешься к тракту, так в тёмное время по нему всё равно никто не ездит. Замёрзнешь на обочине. Единственное утешение, что не лисы с воронами сожрут, а подберут люди и похоронят. Что Мите, жалко для лис и воронов своего мёртвого мяса? Пускай едят.
А чем попусту пресмыкаться, последние силы тратить, не лучше ль на манер римского мудреца Сенеки или премудрого Сократеса подготовиться к разгадке земного бытия с достоинством? Смерть от холода, описывают, нисколько не мучительна. Станет клонить в сон, и уснёшь, и боле не проснёшься.
Вот когда мудрые книги-то пригодились. Жизнь себе с их помощью, может, и не спасёшь, зато умирать легче.
И Митя повернулся на спину, стал умирать — вдыхать лесной воздух, подводить итог.
