Что правда, то правда. Без мехового одеяла и на отдалении от печки Митя тоже подмёрз.
Снова спустились ноги в шёлковых чулках, маленькие, с точёными щиколотками. Левая сразу нырнула в туфельку, правая пошарила по полу — не нашла. Тогда спустилась полная рука, полезла под скамью, на пухлом пальчике блеснул перстень.
А ведь было это уже, было. Точно так же жался Митя к пыльной стенке, и тянулась к нему рука, но тогда было ох как страшно, а сейчас ничего, пустяки. И пришло Митридату на ум философское суждение, хоть записывай на пользу потомству: умный человек не пугается одного и того же дважды.
Он подпихнул беглый башмачок навстречу руке, но вышел казус — та как раз и сама проявила решительность, сунулась под сиденье глубже. Ну и наткнулась на Митины пальцы.
Дальше ясно: визг, крик.
И ноги, и рука из Митиного обзора исчезли.
Надо было поспешать, пока она своих запятных не кликнула.
Закряхтев, он выполз из укрытия, поднялся на четвереньки. Уж и фраза была готова, весьма разумная и учтивая: «Сударыня, не трепещите — воззрите, сколь я мал.
Я сам вас трепещу и уповаю единственно на ваше милосердие»."
"А только застряли слова в горле. На сиденье, подобрав ноги, прижав к груди руки, вытаращив и без того огромные глаза, сидела Павлина Аникитишна Хавронская — та самая особа, из-за которой, если восстановить логическую цепь, и начались все Митины злосчастья.
Вблизи она оказалась ещё красивей, хотя, казалось бы, красивей уж и некуда. Но только вот так, в упор, можно было увидеть голубую жилку на шее, персиковый пушок на щеках и славную родинку повыше розовой губки.
Узрев перед собой весьма небольшого мальчишечку, графиня кричать сразу перестала.
— Это ты там сидел? — спросила она дрожащим голосом. — Или там ещё кто?
Дар слова, вспугнутый неожиданностью, ещё не вернулся к Митридату, и он лишь помотал головой.
— Да ты совсем малютка, — сказала прекрасная Павлина Аникитишна, окончательно успокоившись. — Ты как туда попал?
Ответить на этот вопрос коротко не представлялось возможным, и Митя заколебался: с чего уместней начать?
— Маленький какой.
Говорить-то умеешь?
Он кивнул, подумав: наверное, лучше вначале объяснить про наряд мужичка-лесовичка.
— Деточка, малявочка, глазоньки-то какие ясные. А ну не бойся, тётенька добрая, не обидит. Кой тебе годик, знаешь? А звать тебя как? Ну уж это-то знаешь, вон какие мы больсие. Больсие-пребольсие. Замёрз? Иди сюда, иди.
Женщина она, похоже, и вправду была добрая, жалостливая.
