Видно, кучер не расслышал, потому что дама щёлкнула задвижкой, приоткрыла окно и сквозь завывание ветра повторила:
— Не домой! На Московский тракт гони!
Опустила окно, пробормотала:
— Господи, Твоя воля, спаси и сохрани…
Не иначе что-то у ней стряслось. Вон как вздыхает, даже всхлипывает. Хорошо это или нет? Скорей, плохо. Когда у тебя что-то болит, не до сострадания к чужим бедам.
Жалко, не видно, какое у неё лицо, злое или доброе.
Он терзался сомнением — объявить себя или подождать, пока хозяйка кареты немножко успокоится.
Она же всё не успокаивалась, шептала что-то тревожное, ёрзала.
Внезапно порывисто поднялась, встала коленом на заднее сиденье, в двух вершках от Мити, и сдёрнула с него мех.
Он уж приготовился воскликнуть: «Ayez pitie, madame![13]» — но она, оказывается, его не видела.
Подёргала задвижку задней рамы, открыла, стала совать одеяло в окно. — Дорога будет дальняя. Нате вот, укройтесь.
Откликнулись два голоса, мужские:
— Благодарствуйте, барыня.
— Ещё бы водочки для сугреву.
Дама пообещала:
— На первой станции получите.
Митя времени не терял. Пока она вьюгу перекрикивала, тихонько соскользнул на пол, забился под сиденье. Известно: когда не знаешь, какое принять решение, выжди.
Хлопнула рама, пружины над Митиной головой заскрипели — женщина решила устроиться сзади. И правильно. Если далеко ехать, сзади лучше, не то укачает.
Чиркнул кремень, звякнуло стекло, по полу закачались тени. Это она подпотолочный фонарь зажгла.
Перед носом у него стояли две ноги в белых туфельках.
Левый башмачок упёрся в твоего собрата, скинул его на пол, высвободившаяся нога в шёлковом чулке таким же манером расправилась с левым, и туфельки осиротели, остались сами по себе — дама забралась на сиденье с ногами.
Один башмачок отлетел к Мите, в его жёсткое, пыльное убежище, и лежал прямо перед глазами, посверкивая золотым каблучком, — гость из иного мира, где царствуют красота и изящество.
Тряска кончилась, возок заскользил ровно, будто лодочка по воде. Это кончилась мощёная дорога, догадался Митя.
Скоро и городу конец.
Куда едем-то? Сказала, «не домой, на Московский тракт». Дача у неё там, что ли, по Московскому тракту, или имение?
Сверху доносилось пошмыгивание и короткие судорожные вдохи. Плачет.
По временам дама начинала причитать, но тихонько, слышно было только отдельные слова: «Некому, совсем некому… Что же это, Господи… Как бы не так» — и прочее подобное, невнятного смысла.
Поплакав вволю, высморкалась, пробормотала:
— Зябко-то как.
