Лейтенант-танкист успокоил Воронцова:
– Ты, ротный, не волнуйся за моих. Если там начнётся буза, мы выдвинем ещё две машины. Одна будет прикрывать огнём.
– Нам стрелять нельзя, вот в чём дело.
– Ничего. Загоним их обратно в лес, и – принимать только без оружия.
Первые повозки оказались плотно загруженными ранеными. Екименков и автоматчики проверяли повозку за повозкой. Раны были старыми, двое-трое суток. Многим не делали повторную перевязку. Кровавые бинты уже запахли. Трупный смрад густо стоял над обозом. Екименков осматривал раненых одного за другим и мысленно определял, кому повторная перевязка и операция уже не понадобится.
Автоматчик, осматривавший повозки, выдернул из-под подстилки винтовку и швырнул её в сторону. Сказал, качнув автоматом:
– Слышь, Екименков, петлицы и нашивки срезаны. С мясом вон отдирали.
– Эсэс. Боятся, что расстреливать будем, – ответил Екименков.
– А надо бы, – сказал автоматчик. – В наших деревнях такие же облаву проводили.
Когда отправили вторую пятёрку повозок, автоматчик отвёл в сторону фельдшера Екименкова и шепнул:
– Мне кажется, они понимают, что мы говорим.
Понаблюдай. И морды, глянь вон, чисто брянские. Брасово да Комаричи.
– Думаешь, власовцы?
– Власовцы или каминцы. Один хрен.
– Ладно. Будем делать своё дело. Раненые все одинаковые. Скажи ребятам: если я объявлю перекур, пусть потихоньку уходят за танк. Если обнаружишь оружие, сделай вид, что не заметил. Но мне дай знать. Попроси покурить.
– Всё понял. Тебе, фельдшер, только в «смершах» служить!
– Считай, смоленский, что сейчас в «смершах», как ты говоришь, мы и служим.
«Тридцатьчетвёрка» стояла в двадцати пяти шагах от них. Хобот её орудия был опущен. Десантники курили на броне, держа в руках автоматы.
Дальше пошли свежие раненые. Екименков сразу определил: повязки наложены наспех, не плотно, в два-три ряда. Лица унылые, но боли в них нет. В глазах злой блеск. Раненые этот воинственный блеск теряют сразу, с первой каплей крови. Уж это-то военфельдшер знал хорошо: когда ангелы подхватывают и волокут на небо, душа к ним не испытывает никакой злобы…
Екименков передвинул санитарную сумку на живот.
Подумал: если выстрелит, то выстрелит снизу, а значит, в живот, в сумке бинты и трофейный «люгер» с двумя обоймами – подарок старшего лейтенанта Воронцова… Ближе к нему на грядке, свесив вниз ноги, обутые в кирзовые красноармейские сапоги, сидел долговязый немец лет тридцати.
– Ну что у тебя? – спросил Екименков.
Он внимательно следил за всей повозкой.
