Шура молча подавала утренний чай и ждала распоряжений на день.
В последнее время фрау Бальк стала бояться одиночества. Мысль о возможном одиночестве порой доводила её до ужаса. Если эта проклятая война заберёт у неё и сына, то пусть и её похоронит под руинами дома во время очередного налёта английских самолётов. Только вот жалко эту девочку. Война отняла у неё семью, родину, свободу. И если она, фрау Бальк, не позаботится о ней, не пожалеет по-матерински, то русская станет ещё несчастней.
– Садись со мной, девочка моя.
Фрау Бальк указала на стул.
– Спасибо, фрау Бальк. Вы очень добры. С вашего позволения я попью чай немного позже.
– Садись, Александра, садись. Раздели со мной в это тревожное время утренний чай. Сегодня тихо. Посидим спокойно. Англичане не прилетят. Теперь у них много забот на побережье.
Впервые она назвала свою работницу полным именем. Порой ей, потерявшей мужа и теперь с тревогой ожидающей вестей от сына, казалось, что только она, эта несчастная русская девочка из бедной подмосковной деревни, понимает её душу, а значит, и разделяет всю глубину её горя и тревоги.
Даже самые близкие, в том числе и те, кто так же, как и она, потеряли в России своих мужей, братьев и сыновей, старались скрывать свои искренние чувства, по делу и без дела демонстрировали свою преданность фюреру и великой миссии германской нации на Востоке. Слушать и наблюдать это фрау Бальк было порой невыносимо. За великую миссию она уже заплатила. Жизнью мужа. Может, этого мало? Может, рейху нужна ещё одна жизнь?
С Шурой ей было легче.
Девочка чаще молчала. Но те редкие её короткие реплики, которые фрау Бальк слышала в ответ, свидетельствовали о том, что русская понимала происходящее как трагедию. И трагедию своей семьи, и трагедию своих родных и близких, и трагедию её, фрау Бальк. Иногда русская молилась. Фрау Бальк вслушивалась в её шёпот в темноте. Ей казалось, что она понимает, о ком русская девочка просит Бога, за кого хочет заступиться. И ей хотелось стать на колени рядом с ней и произносить те же слова, по-русски, просто повторять за ней.
Останавливало её только одно: фрау Бальк знала, что молитва девочки быстрее дойдёт до того, к кому она была обращена, девочка чиста, невинна. Такой молитве лучше не мешать.
– Мне сегодня приснился сон, – сказала Шура и взглянула на фрау Бальк.
Шура посмотрела на свою хозяйку пристально, чего никогда прежде не позволяла. Но этот пристальный взгляд служанки в глаза своей хозяйки не был ни дерзостью, ни вызовом.
