И дублет, что характерно, не спасал, тем паче что возиться и привязывать к нему рукава Джио отказалась, отчего вид у дублета был, мягко говоря, престранный.
– Совсем, – Катарина решила, что если держать рубаху обеими руками, та точно не съедет. – Почти. Наверное. Не знаю.
Ответом было фырканье.
Джио огляделась и сказала:
– Туда, – махнув при этом в темноту."
"Та казалась кромешной, и редкие звезды едва-едва разбавляли ее, и Катарина подумала, что такой разбойной ночью и заблудиться недолго. Но стоило сделать пару шагов, и все изменилось.
Из черной черноты проступили еще более черные деревья, от которых на темную траву ложились длинные тени, совсем уж непроницаемые.
– Иди за мной, деточка, – Джио ступала по дорожке, выстланной этими тенями. – Не отставай.
Катарина постарается. Она идет, и страх перед темнотой постепенно отступает.
…В Королевской башне кристаллы на ночь гасили. А вот свечи оставляли. Не всем, само собой, но Катарине оставляли. Их приносил комендант, толстые, гладкие, слепленные из воска.
Он сам устанавливал их на старинном канделябре и вздыхал, сожалея то ли о свечах, то ли о самой Катарине. Именно там, в башне, она, никогда-то не боявшаяся темноты, впервые испытала этот леденящий ужас. И он, однажды проникнув в ее сердце, там и остался.
Темнота Королевской башни была полна звуков.
В ней слышался лязг цепей и тяжелые шаги палача, который, казалось, ходил и выбирал новую жертву. Ерунда, конечно, ибо палач был не более свободен в своем выборе, нежели Катарина.
Но вот… мерещились стоны приговоренных и жалобы их. Тонкий плач первой казненной королевы, призрак которой, как говорили, остался в Королевской башне, ибо родные, пытаясь отвести от себя высочайший гнев, отреклись от несчастной Анны, и тело ее было похоронено на местном кладбище среди воров, убийц и мятежников.
Тогда Катарина думала, заберет ли отец ее собственное тело. И не находила ответа на этот вопрос.
В саду темнота шептала, что все уже позади, что нет больше ни башни с ее толстыми каменными стенами, которые не прогревались и в самую жару, ни отца, но только сад.
Здесь шелестят деревья, приветствуя Катарину, и трава ластится, и малина цветет, и плачет горестно козодой, обещая скорую смерть. Кому?
– Погоди, – рука Джио перегородила тропу. Затем Катарину развернули и подтолкнули к толстому дереву, велев: – Стой здесь.
А где-то неподалеку раздался утробный, выворачивающий душу вой, от которого кровь заледенела в жилах.
