И показалось, что еще немного – и вспыхнет земля.
Всхлипнула рядом крысючиха. Вытерла слезы кривой рукой, а потом, будто решившись вдруг, дернула Катарину:
– Идем.
Куда? Разве не понимает она, что Катарине нужно допеть, что у нее почти получилось… что? Она не знает. Просто… все еще холодно…
– Да идем же!
Нет. Нельзя.
Но Катарину не слушают, ее поднимают и несут. А когда она пытается вывернуться из цепких рук, на голову обрушивается удар. И песня обрывается.
Неправильно. Нельзя оставлять подобные песни недопетыми.
Но второй удар окончательно лишает Катарину сознания.
На заре времен мир отличался непостоянством. Порой он изменялся по воле богов, а порой – по собственной прихоти, но время шло. И мир старел. Он становился неподатлив, что холодное железо. И, как старик, подозрителен ко всему новому. Он цеплялся за прошлое, за утраченные годы и теперь вот спешил радоваться, что хватило сил его вернуть.
Древняя крепость дышала камнем.
И пусть стены ее почти осыпались, пусть держат их лишь зыбкие плети плюща, но она была, как был и холм, и родник силы под ним, ныне чистой, не отравленной сутью твари.
Была земля. И кровь, что эту землю питала. Вот упала поднявшаяся было дочь Айора, чтобы уснуть навек со счастливой улыбкой. Вот вспыхнул яростью отец ее, утративший последнюю ветвь своего древа. И, позабыв про осторожность, бросился на тех, что шли, что наступали безумной волной, которой не было конца и края.
И тоже рухнул. На колено.
Вскинул руку, произнося непроизносимое слово, которое хранилось родом, но рода не стало, и слово было сказано.
Оно пронеслось колесницей смерти, и кто услышал его, стал прахом и пеплом. Айор погиб, так и не сдержав данного слова.
Но Кайден был на него не в обиде.
Охнула сестра, обеими руками схватившись за стрелу, что вошла в живот. И покачнулась, но устояла. Оскалилась. Зарычала, потянулась силой своей к тем, кто уже оборвал нить ее жизни. Но пока мир помнил…
Устали руки.
И клинки молчали, пресытившись кровью.
И Кайден продолжал узор пляски, жалея лишь о том, что не успеет, что не хватит его на всех. Покатилась с холма корона из рогов священного оленя Дану. И некому стало поднять ее, ибо стрелы фоморов летели роем…
– Время, – та, что вдруг выросла за спиной, хрипела, и пламя ее билось в человеческом теле. – Мне нужно время…
– Будет.
Змей отбросил клинок и рванулся, разрушая оболочку, с которой он, верно, сроднился за многие годы.
